Сергей Соболев – Ловец Эха (страница 1)
Сергей Соболев
Ловец Эха
Глава 1 "Путники в ночи"
П Р О Л О Г.
Ночной лес дышал медленно и размеренно, его древние легкие – могучие стволы вековых деревьев – то почти неслышно вздыхали, то замирали, будто прислушиваясь к чему-то далекому и незримому. Воздух был густым, насыщенным, словно пропитанным самой сутью этой земли. Ароматы хвои, влажного мха, прелых листьев и чего-то неуловимо сладкого – будто сама ночь выдыхала этот терпкий, дурманящий запах, окутывая все вокруг.
Каждая веточка, каждый листочек, каждая травинка, казалось, шептали свои лесные тайны, наполняя пространство благовонием, от которого кружилась голова. Дышать хотелось глубже, полной грудью, впитывая этот миг абсолютного покоя, когда мир замер в совершенном равновесии. Каждый вдох был как глоток чистой магии – свежий, прохладный, с едва уловимыми нотами дикого меда и горьковатой коры.
Сквозь вековую толщу крон, сплетенных в непроницаемый полог, не пробивался даже лунный свет. Он скользил по верхушкам деревьев, золотя их острия, но здесь, внизу, царил мягкий, почти бархатный мрак. Он окутывал все вокруг, как черная вуаль, делая пространство бесконечно глубоким и безмолвным. Казалось, что в этом лесу нет никого – ни зверей, ни птиц, ни даже самого времени. Лишь ты и эта древняя, безмолвная тьма, опутавшая мир своими незримыми сетями.
Тишина.
Но не мертвая, а живая – та, что наполнена тысячей едва уловимых звуков: шорохом листьев под лапкой пробегающей мыши, легким потрескиванием коры, едва слышным шелестом крыльев ночной бабочки.
Притихли цикады, умолкли даже совы – те самые гордые ночные стражи, что обычно восседали на дубах, наблюдая за всем с невозмутимым величием. Их желтые глаза, обычно сверкающие во мраке, теперь были закрыты, будто и они подчинились всеобщему затишью. Даже ветер, этот вечный странник, будто задержал дыхание, остановив свою невидимую колесницу. Он больше не трепал листву, не шевелил ветви, не гнал перед собой опавшие листья.
И молодые побеги, оставшись без его привычных ласк, распрямились, раскинув свои тонкие ветви-руки, и потянулись вверх, к небу, которое они пока не могли видеть. Они рвались ввысь, к своим старшим собратьям, к свету, к свободе…
Но вдруг – замерли.
Будто почувствовав нечто незримое, они застыли, едва заметно дрожа. Их внимание привлекла узкая тропинка, петлявшая между деревьями и терявшаяся где-то вдали, за горизонтом. Сначала ничего не происходило, и казалось, что вот-вот лес снова погрузится в свое безмолвие.
Но затем…
На тропинке появились двое.
Нет, точнее – две.
Одна – женщина. Стройная, высокая, с темными волосами, спадавшими на плечи волнами. Ее движения были плавными, уверенными, но в глазах читалась настороженность. Вторая – маленькая девочка, лет пяти, с пухлыми щеками и большими, полными любопытства глазами. Женщина крепко держала ее за руку, а сама что-то рассказывала, то и дело оглядываясь по сторонам.
Девочка слушала, затаив дыхание, и иногда звонко смеялась, нарушая лесную тишину.
Их смех казался таким чужим здесь, в этом царстве мрака и безмолвия.
Наконец они остановились.
– Мам, почему мы дальше не идем? – спросила девочка, и улыбка мгновенно сошла с ее лица, будто смытая внезапной тревогой.
– Тихо! – резко прошептала женщина, прижимая дочь к себе. – Ты не слышишь?
Девочка нахмурилась, прислушалась.
– Мам, не пугай меня… – ее голос дрожал. – Мне страшно.
И тогда она услышала.
Тот самый грохот, что встревожил мать.
Сначала – далекий, едва различимый, будто подземный гул. Потом – ближе, громче, пока не превратился в оглушительный рев, от которого содрогнулась земля. Девочка инстинктивно повернула голову на звук – и в ужасе застыла.
Небо… Оно проваливалось.
Спокойное, усыпанное звездами, оно буквально рушилось в какую-то невидимую бездну, словно гигантская пасть раскрылась и поглощала его кусок за куском. Звезды меркли, исчезали, а затем – появлялись вновь, но уже другие. Чужие.
Линия горизонта, еще минуту назад такая далекая и недостижимая, теперь надвигалась, как стена. Деревья падали, будто их вбивали в землю невидимым молотом. Крики животных, птиц – отчаянные, полные ужаса – сливались в один жуткий хор.
– Бежим! – закричала девочка, цепляясь за мать. – Почему ты стоишь?! Что происходит?!
– Он снова меняет мир… – прошептала женщина, обнимая дочь так крепко, будто хотела защитить ее от всего. – Это не страшно. Страшно будет, когда он задумает его стереть.
– Я не понимаю! – в глазах девочки стояли слезы.
– Держись за меня и закрой глаза. Ничего не бо…
Она не успела договорить.
Внезапный восходящий поток подхватил их обеих, вырвав из объятий земли. Девочка вцепилась в материнскую руку изо всех сил, стиснув веки, не смея взглянуть вниз.
А потом… рука исчезла.
Просто растворилась в воздухе.
Она открыла глаза – и побледнела.
Мать уносило в другую сторону.
– Еша!!! – крикнула женщина, и ее голос пронзил девочку, как нож. – Еша, доченька, не уходи!!!
– Мама!!!
Она тянулась к ней, но расстояние между ними росло. Мать становилась все меньше и меньше, пока не превратилась в крошечную точку. А потом исчезла совсем.
Ешу охватила паника. Ей было все равно, что ее болтает в воздухе, что под ногами нет земли. Она боялась только одного – остаться одной.
И вдруг…
Тишина.
Ветер стих. Грохот прекратился.
Она почувствовала под ногами что-то твердое. Трава. Мягкая, знакомая.
Еша протерла глаза.
Перед ней была небольшая опушка. Идеально ровная. Неестественно красивая.
А еще… костер.
И люди.
Нет.
Не люди.
Мертвяки.
У одного не было руки. У другого – ноги. Третий и вовсе обходился без головы.
И тут те, у кого головы все же остались, повернули их в ее сторону.
Она не могла пошевелиться.
Не успела даже вскрикнуть…
Ч А С Т Ь П Е Р В А Я.
Нарисованные громкие голоса
Глава первая. «Путники в ночи»
Фрост не хотел спать. Сон в дозоре – не отдых, а предательство, медленная капитуляция перед опасностью, и он, ветеран ночных вылазок, знал это как никто другой. Несмотря на липкую усталость, плывшую волнами и тянувшую веки вниз, несмотря на стремительно сгущавшуюся ночь, окутывающую лес сизым саваном, дремота обходила его стороной. Он стоял, прислонившись спиной к шершавому, холодному стволу старого дуба, чувствуя, как каждая борозда коры вдавливается в измятую ткань рубахи, напоминая о бдительности. Воздух, пропитанный запахом сырой земли, гниющих листьев и хвои, казалось, сам нашептывал: «Не спи».
В этом глухом и непроходимом лесу, где вековые деревья сплелись ветвями в непроницаемый купол, поглощавший даже лунный свет, не было ни намека на дорогу или тропу. Лишь бескрайние заросли кустарника с колючками, цеплявшимися за одежду, и переплетенные корни, грозившие споткнуться на каждом шагу. Эта дикая чаща, казалось, сама защищала их от преследователей, но делала и их путь мучительно медленным. Под ногами, на влажном ковре из мха и прошлогодней листвы, валялся хаос – сучья, хворост, обломанные ветром ветви. Пройти, не наступив ни на один хрустящий под пятой сучок, было делом почти невозможным; каждый шаг эхом отдавался в звенящей тишине, заставляя сердце Фроста биться чаще. Он мысленно рисовал картину: где-то в черноте, затянутой туманом, чьи-то уши настораживаются, улавливая предательский звук.
Он позволил себе прикрыть глаза – всего на миг. Длинные ресницы легли на запыленные скулы. Со стороны он выглядел как путник, прикорнувший у дерева после изматывающего перехода. Пусть так и думают. Фрост не спал – он слушал. Его слух, отточенный годами воровства в мертвой тишине ночных особняков, был его главным оружием здесь. Он растворялся в тишине, разбирая ее на тончайшие слои: где-то далеко скрипнула старая сосна, под тяжестью собственных лет; вот порхнула сонная птица, неуклюже шлепнувшись на ветку и поправляя перышки; совсем рядом, в куче листвы, зашуршал, юркнув в норку, шустрый еж. Фросту не нужны были глаза, чтобы видеть лес; он чувствовал его всем существом, каждой порой кожи, как чувствовал напряжение в воздухе перед тем, как сорвать потайной замок.
Внезапно чьи-то ласковые руки, нежные и в то же время сильные, осторожно, почти невесомо легли на его глаза, преграждая путь лунному свету. Тепло ладоней контрастировало с ночной прохладой. Сати. Или, вернее, валькирия Сати. Он вздрогнул всем телом, как от удара током, сердце рванулось в горло, и он резко, почти с яростью, развернулся, рука инстинктивно метнулась к рукояти ножа за поясом. В полумраке перед ним стояла она – высокая, стройная, ее серебристые волосы, собранные в тугой хвост, отсвечивали в лунных лучах, пробившихся сквозь редкий просвет в кронах. Ее доспехи, легкие и гибкие, тихо позвякивали при движении.