Сергей Шустов – Ведьма. Книга первая (страница 3)

И когда лето выдавалось тёплым и без дождей, это было настоящее счастье. Дети гуляли утром, днём и вечером. Особенно волшебными были вечера, когда собирались человек по двадцать-тридцать, разжигали костёр и рассказывали страшные истории о ведьмах, которые, конечно же, жили в этой деревне. Каждый рассказчик утверждал, что лично видел всякие чудеса и ужасы, творимые этими ведьмами.

Мишка, белобрысый мальчик из соседнего дома, был одним из самых близких друзей Оли. Когда она приезжала в деревню, они общались больше всех. По-соседски они навещали друг друга каждый день. Двери в домах были всегда открыты, никто даже не думал их запирать, даже на ночь – всё-таки деревня, все свои. Мама привозила Олю сразу после школы, в начале каникул, и оставляла до конца августа, лишь периодически приезжая в гости.

Интересно, каким же сейчас стал Мишка? Когда им было по двенадцать лет, он украл у родителей журнал с обнажёнными девушками – выпуск «Плейбоя». Где он его только достал? Это было в начале двухтысячных, когда «Плейбой» уже вышел из моды и устарел, но выбирать было не из чего. Они вместе рассматривали журнал, и Мишка был в полном восторге от женщин явно за тридцать с пышными формами. Оля же эти картинки воспринимала с удивлением и даже боялась, что когда-нибудь станет такой же.

Тогда же, у костра, они впервые поцеловались. Двенадцатилетним детям разрешалось сидеть до двенадцати часов ночи. Поскольку темнело в девять, три часа в темноте, когда огонь освещал только пространство вокруг себя, а дальше ничего не было видно, приводили Олю в восторг. В Москве она ждала лета и деревни, а в деревне – вечера. Смотреть на горящий костёр было просто прекрасно. Иногда кто-то из родителей приносил жареное мясо по случаю дня рождения или праздника, и тогда было совсем хорошо.

Хотя сотовые телефоны уже появились, но не было ни приложений, ни нормального интернета, поэтому никто даже не думал брать их с собой, чтобы «залипать» в экран. Все смотрели на огонь, как яркие языки пламени облизывали новые поленья, которые дети то и дело подбрасывали ветки в костёр. Языки пламя шипели, как клубок змей, быстро обвивая «жертву» и превращая её в подобный себе яркий огонь.

День начинался с булки хлеба и стакана молока. Бабушка считала, что это лучшее, что только может быть, и что это нужно есть обязательно, чтобы быть здоровым. Хотя бабушка не держала животных, молоко появлялось на столе каждый день. Вспомнила, как когда-то у бабушки появилась корова, но она быстро умерла, и больше животных у неё не было.

Странно это, почти у всех были животные, а у Мишки даже две коровы. Оля любила животных и часто вместе с Мишкой заходила в сарай посмотреть на огромные покатые бока тёлки. Зорьку, как незатейливо звали корову, все считали белой, но Оля всегда видела её жёлтой. Однажды она даже сказала об этом Мишкиной бабушке, чем сильно её перепугала. Та ахнула, бросила тесто на стол и побежала в сарай. Вернувшись, она воскликнула: «Ну ты что такое говоришь? Белая она, как снег белая, Зорька-то моя!»

Ещё много раз убеждалась в том, что корова была жёлтой, особенно во время дойки – белое, как зимний снег, молоко делало Зорьку жёлтой при сравнении их рядом. Но сказать об этом Мишкиной бабушке она больше не решалась: «Ну белая и белая, мне какая разница?»

Однажды Оля случайно услышала разговор соседок. Они обсуждали бабушку.

– Вот у Ивановны опять тёлка околела, – говорила баба Нина.

– Конечно, околела, как не околеть-то, – отвечал незнакомый голос. – Она ж опять за старое взялась. Ох и накажет её бог, и как он терпит-то такое? Неужто не видит? Всё он видит и накажет, вот попомни моё слово, накажет.

– А слыхала, у Астахиных их матка чахнет?

– Ах, да как же это? – с удивлением ответила баба Нина.

– Это что ж, из-за неё, что ли?

– А то сама не знаешь, из-за кого? Больше-то некому, – ответила другая баба. – У ней как муж-то сгинул, так и пошло всё наперекосяк.

– Да знаю я, помню как вчера, будто было это. Вот с того момента и пошло, – продолжал голос незнакомой. – До этого-то тихо было, и скот не падал, а потом началось. Помнишь, как у Семёновны весь выводок помер, все до одной, а потом ещё у Злобиных?

– Да помню, помню, – говорила баба Нина. – Все тогда говорили, а ей-то хоть бы что. И ходили, и просили: «Брось ты это, Ивановна, брось, житья ж нету». А она чего говорила? «Не я это, смотреть лучше надо за двором своим, а в мой не лезь». Вот и весь сказ. Но потом тихо было, долго было.

– Ну как же тихо-то? – возразила незнакомая. – Как тихо-то? Забыла что ли? Как Олька-то её заболела, так и началось опять.

– Да ну чего ты говоришь? – уже почти криком ответила баба Нина. – Это ж потом было.

– Когда потом-то? Ничего не потом, как заболела, так и началось, осенью было.

– Да какой осенью, лето было. Мой ещё тогда напился и в кустах валялся, всей деревней искали, думали, утоп, а он, сволочь такая, у Таньки, стервы, самогонку выпросил и нажрался. Видеть его не могу, свинью такую. И летом это было, он ж на рыбалку пошёл и нажрался.

– Это когда у Харитоновых дрова покрали? – спросила незнакомая.

– Так это осенью было, я как сейчас помню, осенью.

– Да какой осенью?

Спор уже перерос в крик, и Оля ушла, устав слушать эти бабкины воспоминания. Когда рассказала об услышанном бабушке, та хмуро сказала:

– Не верь в эти сказки, бабы дуры, болтают много уж.

Но эта история запомнилась Оле. Она вспомнила, как и правда летом, когда она была у бабушки, сильно заболела. Мама тогда была в командировке и не приехала, потому что ничего не знала.

Вспомнила, как её тошнило несколько дней какой-то жёлтой слизью и как стоял запах рыбы. «Да, рыбы, тогда подумала, что отравилась, но чем? И рыбу не ела тогда, но запах стоял в носу настолько чётко, что нельзя было спутать с чем-то ещё. Рыба она и пахнет рыбой, ничего больше не пахнет так».

Бабушка тогда куда-то ходила, принесла траву, сделала отвар и давала Оле пить. Отвар был ужасен на вкус и напоминал навоз по запаху.

– Горький, как полынь, – как-то сказала Оля.

– Полынь и есть, – ответила бабушка.

Пить это было ужасно, но делать нечего. Никаких лекарств, кроме сушёной травы, не было. А когда мама привозила из города таблетки, бабушка их тайком выкидывала. Никогда не пила таблетки, а когда мама давала таблетки Оле, возмущалась и говорила:

– Что порошок какой-то пьёте, а что там напихано-то? Не знаете, травят вас, а вы и рады. Вон сколько всего в этих аптеках ваших, а что там? Что?

У мамы не было ни сил, ни желания спорить с бабушкой, и она не спорила, просто говорила:

– Хватит, мам, мы поняли.

Это отравление Оля запомнила на всю жизнь. Когда две соседки заговорили о бабушке и о том, что она что-то делает, она сначала не придала этому значения. Но когда они упомянули, что летом снова началось что-то странное, и это совпало с её отравлением, ей стало не по себе.

«Как давно это было… Сколько же мне тогда было? Восемь или десять лет? Я не вспоминала об этом много лет, а сейчас вдруг всё вспомнилось, как будто это было вчера». Она невольно вздрогнула и убрала ноги с соседнего сидения.

Мама дремала и не заметила её движения. «Хорошо, что не заметила, пусть поспит, она с раннего утра на ногах». Внезапно ей стало очень жаль маму, хотя раньше она не отличалась особой сентиментальностью.

Глава 2

В кармане джинсов заныл телефон, и Оля тут же поняла, даже не смотря на экран, кто это звонит. Да, это был начальник, или шеф, как его называли все в студии, где она работала. К своим тридцати годам Оля уже сменила пять архитектурных студий из-за, так сказать, несовпадения линии руководства с внутренним миром свежего выпускника МАРХи.

Совсем другому учили её в институте. Преподаватели с высоких кафедр твердили о высокой ценности архитектора, о великой значимости как творца и иногда даже связывали архитектора с богом, потому что творить из ничего нечто величественное и монументальное дано только высшему разуму на всей планете. Конечно, такие речи впечатляли и втирали в подвижный разум будущих архитекторов мысли о том, что они почти боги. Их должны не просто уважать и ценить, а носить на руках. Вот и вышли на свободу в мир все эти новоиспечённые божественные создания.

Но реальная жизнь оказалась куда более прозаичнее, чем это казалось во время учёбы. В первой же студии Оле объяснили её место в сложной цепи иерархических отношений коллектива. Она как раз попала на сдачу проекта большого жилого комплекса, и ей было дано очень важное, как сказал директор, задание: нужно следить, чтобы в принтере не кончилась бумага, пока печатается проект.

– Что? Бумагу подавать? Я же архитектор, а не прислуга!

Но это были только мысли в голове, и, конечно, высказать их вслух она не решилась. Взяла бумагу и села у принтера. Проект был не просто большим, а огромным – листов на двести, наверное. Там были и рендеры (так в среде дизайнеров и архитекторов называют фотореалистичные картинки будущих зданий), и чертежи, очень подробные и досконально детальные. Оля взяла один лист и начала пристально смотреть, насколько всё подробно начерчено.

– Положи на место и не трогай ничего, – услышала она голос за спиной. – Твое дело – вовремя класть бумагу.

Это была Настя, то есть Анастасия Михайловна, помощник директора. Надо же, помощник! Всего на пару лет старше меня – и помощник директора. В чём же она помощник? Мысли о моральном облике Анастасии Михайловны в ярких образах и без лишней одежды прошли как фильм в голове. Оля улыбнулась и даже не заметила этого.