Сергей Шустов – Ведьма. Книга первая (страница 2)

И когда две тёти и мама начинали учить Олю жить, это было невыносимо. Под любым предлогом Оля исчезала из дома, когда узнавала информацию о предстоящем визите. Что, конечно, злило маму, которая считала, что это семейные посиделки, на которых нужно непременно быть. «С какой такой радости? Зачем мне ваши посиделки?» – думала Оля, но никогда не произносила эти мысли вслух.

И перед каждой такой встречей мама ещё и готовила всё сама, конечно, напрягая Олю покупками и помощью, отчего та злилась и ругалась с матерью.

Вот и теперь предстояла встреча подруг. Оля думала, что бы такое придумать. Просто по делам уйти не получалось, на работу – только если. Но мама начала за неделю предупреждать о предстоящей встрече и просила что-то придумать с работой.

Но тут случилось то, чего Оля никак не ждала: позвонили из деревни и сказали, что бабушка заболела и не встаёт с кровати, нужно приехать. «Как удачно», – подумала она и тут же себя застыдила: «Это же бабушка, нельзя так говорить, а вдруг что-то серьёзное, возраст всё-таки уже большой».

Встала с кровати и накинула халат. Привычка спать без одежды очень не нравилась маме, но порицать было бесполезно. Стоя в белоснежном халате перед окном, она вдруг вспомнила про сон, но его подробности уже растворились, и остались в памяти только красные глаза рыбины.

Оля повернулась к кровати и чуть не вскрикнула от изумления: на стене прямо над кроватью висело полотно, написанное маслом ещё во время учёбы в институте. Белый прямоугольный подрамник длиной чуть более метра с натянутым холстом, на котором густым маслом были изображены два красных круга рядом друг с другом. От такого острого впечатления перехватило дыхание. «Вот они, эти глаза! Надо же, как интересно работает наш мозг, превращая картину в целый сюжет какого-то хоррора, от которого мурашки по телу».

Провела рукой по руке, чувствуя сильное возбуждение. Мурашки, как сигналы внутреннего страха, раскатились по рукам и, кажется, даже по всему телу.

За эту неделю это уже был третий такой странный сон, в котором Оля чувствовала себя очень хорошо, несмотря на всю абсурдность происходящего. И эта рыбина не показалась ей чем-то странным и необычным – напротив, всё казалось естественным и логичным. Цепь в руках, на которую попалась рыбина, тоже не выглядела чем-то необычным – это было так знакомо и близко, как объятия брата или сестры.

«Наверное, мама права, – подумала Оля, – и не нужно перед сном смотреть ужасы. Может, выкинуть картину? Тогда и сны такие не будут сниться». Но тут же отвергла эту мысль: «Нет, это бред. Картина ни при чём. Всё дело в работе и переутомлении».

Снова подошла к окну. День действительно был чудесный – ясный и солнечный. Только голова немного побаливала, точнее, была тяжёлой и какой-то не своей. «Господи, что я говорю? Ну болит и болит, пройдёт», – подумала она.

– Оля, давай быстрее! – крикнула мама с кухни. – У нас совсем мало времени!

Да, снова вспомнила о звонке тёти Кати из деревни. Бабушке плохо – тётя Катя толком ничего не объяснила, только сказала, что она заболела и нужно приехать.

Мама спешила. Нужно было проехать 50 километров на электричке, а потом ещё два километра идти пешком – путь неблизкий. Оля попыталась вспомнить дорогу, но память подводила: она помнила только саму станцию, а дальше – пустота.

В деревне она не была уже лет пятнадцать. С тех пор как поступила в МАРХИ, ни разу не приезжала, хотя часто звонила бабушке. Бабушка звала её, но учёба, стажировка в архитектурной студии – всё время не получалось выбраться. «Работы много, бабушка, как разгребу, так и приеду», – говорила она, и так тянулось пятнадцать лет.

Внезапно Оле стало стыдно. А вдруг бабушка не дождётся их приезда? «Так и не успею ей ничего сказать», – подумала она. И каждый раз, когда думала о деревне, накатывало тяжёлое чувство лени, настолько сильное, что даже думать о поездке не хотелось.

Нет, дело было не в бабушке – её Оля любила и с детства испытывала к ней тёплые чувства. Но деревня… Деревня вызывала у архитектора отторжение: грязь, неприятные запахи, старые полуразрушенные дома. К такому она не привыкла. Её острое чувство прекрасного и идеализация мира отталкивали от мыслей о деревне.

А ведь детство почти полностью прошло там, у бабушки, и тогда грязь и навоз не вызывали отвращения. Наоборот, возвращаясь в Москву, сразу мечтала вернуться обратно. Как же хорошо было в деревне! Беззаботное детство: гуляй до ночи, взрослые заняты своими делами, а тебя зовут только поесть да угостить молоком с хлебом.

Друзья… Только в деревне у Оли были настоящие друзья. В городе она ни с кем близко не общалась, в школе тоже. А в деревне всё было иначе. Оля никогда не могла уснуть перед поездкой, и эти пятьдесят километров пролетали незаметно – мысли уже были там, у бабушки. А потом как отрезало – даже силой не затянешь.

– Оля! – уже громко крикнула мама. – Да что с тобой? Стоишь, смотришь в одну точку. Мы же опоздаем!

Она вдруг вынырнула из воспоминаний и сама не поняла, как оказалась на кухне с чашкой кофе и в одном нижнем белье.

– Когда я успела его надеть? – спросила она вслух. – А где мой халат?

– Какой халат? – удивилась мама. – Давай быстрее!

«Давно я так сильно не уходила в себя, все эти воспоминания, как снег, свалились на голову, и я едва смогла выбраться самостоятельно. Странно, никаких воспоминаний до этого не было, да ещё и таких ярких, а тут просто завалило».

– Давай быстрее! – мама уже была одета и возилась с сумками.

– Сейчас, мама, уже иду! – быстрым шагом направилась в ванную.

– Если мы опоздаем на поезд, не обижайся, – сердито сказала мама.

– Да ладно, вот уже подъезжаем, – ответила Оля.

– Давай бери сумку и убери телефон! Сколько же можно постоянно в нём сидеть! – мама схватила большую сумку и рюкзак, сунула Оле сумку поменьше и побежала к вокзалу. Электропоезд уже стоял, до отправления оставалось десять минут.

– У нас целых десять минут, мы успеваем.

Мама никогда не приходила впритык, всегда приходила заранее и сидела на вокзале, говоря, что так спокойнее, а вдруг опоздаем. Эта привычка совсем не нравилась Оле. «Вот смысл было на меня ругаться, когда всё успели, ещё и время осталось?»

Электричка была почти пустой. Старый вагон, видавший всех вандалов этого мира, каждый из которых добавлял что-то своё в этот убогий интерьер. Сиденья были разрезаны, торчал поролон, стены вагона зачем-то покрасили вместе с перилами в жёлто-коричневый цвет, который вызывал отвращение и говорил о полном отсутствии всякого вкуса.

«Да откуда тут взяться вкусу? Кто обслуживает эти вагоны, вряд ли даже слышали о сочетании цветов, об интерьере или дизайне». Оля даже немного презирала этих людей, обычных рабочих, которых совершенно не заботил внешний вид – ни свой, ни тем более этого видавшего виды вагона.

«Вот, например, краска. Почему не позвонить специалистам и не спросить, в какой цвет нам покрасить вагон? Специалист попросит фото вагона, возьмёт веер с цветами, приедет и подберёт цвет. Краску всё равно покупать, почему бы не взять подходящий сразу? Или вот сидения, почему они тёмно-синие? Кто выбирает? А ведь действительно есть человек, который говорит: „Вот цвет сидений такой, а стены такие, идите покупайте“. Посмотреть бы на этого человека. А что далеко ходить? Если спросить этих людей: „Вам нравится внешний вид этого вагона?“, наверное, даже не поймут вопроса. „Нормально, нравится“.

Как же тяжело это всё! – она опять поймала себя на мысли о собственном снобизме. – С одной стороны, хочется, чтобы тебя окружали красивые вещи и предметы. А с другой – почему эти предметы обязательно должны нравиться мне? Разве я решаю, что красиво, а что нет? И кто вообще придумал сочетание одних цветов с другими? Такой же сноб и придумал, только это авторитетный сноб, который смог продвинуть свои взгляды на этот несовершенный мир. Мир, в котором всегда всё не так, не по-моему. Так, значит, я могу взвалить на себя эту тяжёлую ношу и сказать людям: "Люди, вы живёте неправильно, правильно иначе, и сейчас я расскажу вам, как".

От таких мыслей она периодически сходила с ума, загоняя себя в полный тупик. Если сноб во всём заблуждается и вся эта художественная гармония есть отражение каких-то внутренних демонов, то получается, что это такой лютый эгоизм во всей своей красе. А если сноб прав, то все остальные вокруг просто идиоты, не понимающие мыслей гения.

Поезд медленно тронулся. Мама суетливо перебирала сумки и рюкзак, повторяя как мантру: «Так, это я взяла, а это? Что это?» Мама не говорила конкретно что, но список в её голове содержал всё необходимое, и она следовала ему, вызывая улыбку на лице Оли.

Придвинулась к окну. На соседних местах никого не было, и вряд ли уже будет – там всего две или три остановки. Она сняла кроссовки и вытянула ноги на противоположное сидение. Поезд набрал скорость, и она опять провалилась в воспоминания.

Летняя деревня – это мечта, самая желанная когда-то, теперь была просто хорошим воспоминанием. Друзья, много друзей – в деревню на лето приезжали все. И не только из Москвы – из других городов ближнего и дальнего Подмосковья в деревню, как мухи на бабушкино варенье, слетались дети разных возрастов, но в основном, конечно, ровесники – десяти или одиннадцати лет.