Сергей Штерн – Квартет Кандинской (страница 7)

– Не извольте беспокоиться, господин доктор! Отдышитесь маленько, потом скажете.

Но Кандинский почувствовал, что вот-вот потеряет сознание. И, собравшись с силами, просипел:

– Четыре человека еще… четыре человека со мной тонули…

Матросы переглянулись и решили, что доктор бредит.

Клеменс – его Алиса придумала первым, еще когда училась в ЦМШ по классу фортепиано. Она принесла в класс пластинку Гульда, и худощавый пижон препод заявил, что Гульд просто не умеет играть, а Ленка Кузина – она ему строила глазки два года подряд – визгливо захохотала, будто он сказал что-то ужасно смешное. Алиса тогда возразила – есть люди, умеющие играть, и есть люди, которые играют. Большая разница. Короче, вечный спор о виртуозах и гениях.

Клеменс, чем-то похожий на Бена Газзару и Юрия Богатырева одновременно, и с голосом раннего Коэна, бороздил просторы космоса в стареньком звездолете с командным пунктом в форме рояля. Всегда на связи – поскольку там, где он, не бывает времени суток или зон вне доступа. Всегда на ее стороне, потому что – против мелочности, пошлости, глупости и лживости. Всегда с дружеским участием и без дружеских советов. Клеменс-то знает, где находится великий Гульд, а где – закомплексованное ничтожество препод, упивающееся единственной властью, которую он выторговал у судьбы, – властью унижать своих учеников.

– Ну что ты смеешься, Алиса?

– Прости, Клеменс! Разве это не смешно – вечно расстроенный рояль, управляющий космическим кораблем?

– Расстроена только пара квинт в нижнем регистре. Хотя и вечно, но тут у меня, мой хороший, все – «вечно»…

– Значит, у тебя всегда носовой крен на несколько градусов?

– Для меня это не проблема. Вероятность ДТП тут нулевая. То ли дело у тебя – разве ты не встречаешь все время расстроенных людей?

– Каждый день! То расстроенных, то недостроенных, а иногда такие попадаются, будто их вообще никогда не настраивали. Клеменс?

– Да?

– Ты обещал написать мне сонатину.

– Я и написал. Не хочу показывать, пока не готово, понимаешь?

– Ну хоть пару тактов напой!

– Так нельзя, надо все доделать, иначе впечатление не то будет, понимаешь?

– Клеменс, хватит ломаться!

– Узнаю голос большой начальницы. Хорошо, слушай…

И Клеменс напевает что-то удивительное, что обычно придумаешь во сне, а наутро не вспомнишь. Хотя, собственно, во сне все и происходит.

Откуда ты в 15 лет вычитала про осознанные сновидения? В какой пыльной брошюре в темном углу Ленинской библиотеки? Недавно ты пыталась отыскать этот загадочный, как и все артефакты, первоисточник, задействовала связи в архивах и на кафедре – и все без малейшего толку. Испарилась та брошюра, истлела, растаяла – может, оно и к лучшему.

Суть заключалась в том, чтобы научиться «просыпаться» внутри сна, и тогда ты еще не тюремщик, но уже и не пленник. И можешь в одну прекрасную ночь познакомиться с Клеменсом. А то, что ты его сама придумала, – так разве не всех друзей мы себе «придумываем»? С настоящими никому дружить и в голову не придет.

– Клеменс, почему все девочки в классе в кого-то влюбляются как подорванные, а я – нет?

– А ты хочешь?

– Чего?

– Влюбляться как подорванная?

– Ну, попробовать хотя бы. Интересно же.

– Может, пока не в кого?

– Скажешь тоже. А им всем – есть в кого? Общий уровень противоположного пола в школе оставляет, мягко говоря, желать лучшего. Ну что ты смеешься?

– Алиса, я смеюсь над ними, не над тобой. И откуда тебе, кстати, знать, что они влюбляются по-настоящему?

– Что значит – по-настоящему? Как в книжках?

– Да, как в книжках. Или как в музыке.

– Ты прав, вряд ли у них по-настоящему.

– Ну вот видишь. А в тебя, Алиса, кто-нибудь влюблен?

– Кроме тебя?

– А-ха-ха-ха-ха-ха! Да, кроме меня.

– Есть тут один долговязый на подозрении. Ты же знаешь, Клеменс, им всем смелости не хватает в этом возрасте.

– Скорее всего. Хорошо, я никогда в их возрасте не был и не буду.

Еще одна ночь проходит. Четыре стадии медленного сна и пятая фаза быстрого сна. Тета-волны, сигма-ритм, дельта-сон, и наконец минут пятнадцать чудесных, сочных бета-волн. И опять сначала. А потом – будильник, тапочки, ночнушка, зеркало, зубная щетка, душ, зеркало, завтрак, лифчик, помада, зеркало, сапожки, ключи, зеркало, и открывается дверь. И захлопывается дверь. До следующего раза, Клеменс!

Как в таких случаях любит говорить Джен – «это настоящая, лютая хуйня!». Классика жанра – Алиса оказалась последней сукой, потому что отбила бойфренда у лучшей подруги у нее за спиной и переспала с ним! То есть это не классика, это дурацкое клише, а классика заключается в том, что: а) Алиса никого не отбивала, б) ни с кем не переспала, в) у нее нет и не было «лучшей подруги» и г) а у подруги нет и не было бойфренда (по крайней мере, этого конкретного бойфренда). Плюс у Алисы серьезные сомнения в том, что его вообще уместно было так называть – она с раннего возраста с удивительной легкостью определяла сексуальную ориентацию человека и редко ошибалась.

– Джен, объясни мне, ну что со мной не так? Весь этот мушиный рой теперь шепчется о моем высосанном из ее кривого пальца с обкусанным ногтем вероломстве.

– Ты, подруга, жалей ее побольше. Ты чё – княжна Марья, блядь? Мне вот одного жаль – тебе реально нужно было его выебать.

– Да я не о том. Почему именно меня на роль вражины?

– А кого еще, Алисок? В наличии имеются: страхолюдина, лесбоящер, имбецилка, мажорка и жополизка. Никого не забыла? Ах да, еще красавица с мозгами, то есть ты. Можно было бы, конечно, к мажорке приревновать – но стремак, недолго и пиздюлечков огрести.

– Но вот она же и правда переживает, я ей пыталась сказать, что ничего не было, – так она меня и слушать не стала.

– И не станет. Алиса, дай убогой хоть раз в жизни почувствовать себя значимой. Сама Кандинская у нее, серятины кисельной, мужика увела! Это ж, блядь, достижение!

По-деревенски хитрая и по-городскому наблатыканная, Джен появилась второй из твоих Четверых. Кандинская была то ли на первом, то ли на втором курсе и слишком часто испытывала сентиментальную неприязнь к собственной персоне. Нужно было научиться самой утирать себе сопли, желательно еще до того, как они появлялись. И тут, бродя по одному из своих хорошо изученных снов – пустой пляж на Рижском взморье, закрытое летнее кафе, пластиковые лежаки без матрасов, колыхающиеся на ветре флажки, пляшущие на волнах буйки, пикирующие чайки и бледное полуденное солнце, – Алиса вызвала к жизни Джен, рыжуху с высокими скулами и ненатурально изумрудными глазами («линзы, подруга, хули!»). В «пляжном» сне по неписаному правилу Алисиного внутреннего демиурга не полагалось никого двуногого, только кошки да чайки. Для Джен решено было сделать исключение, и с тех пор она то сидела на лежаке, вытряхивая песок из пальцев ног, то носилась вдоль кромки залива, то садилась сзади и крепко обнимала Алису за плечи.

– Джен, у меня никогда не будет подруг?

– На хер они тебе сдались? Меня мало?

– Я нормальный человек, мне нужен «близкий круг» и все далее по списку.

– Кандинская, ты кто угодно, но не «нормальный». Хочешь быть нормальной – хватит научной суходрочки, закинься марочкой и топай в клуб. Не успеешь оглянуться, как все проебешь (и переебешь) и будешь, в натуре, нормальнее не бывает.

– Вот черно-белого не надо, а? Что за пургу ты несешь! Как будто нельзя заниматься наукой и иметь подруг.

– Можно, Алисок. Только где ты этих подруг найти думаешь? В институте – банка с паучихами. Одноклассниц своих ты как звать забыла и правильно сделала. Так где тогда? Ко мне на родину в академ поедешь траву косить?

– А кстати, Джен, где твоя родина?

– В ебенях, Алисок. В ебенях.

И действительно – на что ей сдались подруги, которых еще непонятно где взять – не назначать же действующих персонажей? У нее есть подруга хоть куда, и зовут ее Джен, и никто лучше ее (то есть себя самой) не наорет, когда нужно, не рассмешит, когда нужно, не придаст сил и ярости – ровно тех сил и той ярости, которые порою необходимы. На этом балтийском пляже вечно будет дуть ветер, никогда не откроется летнее кафе, и чайки, с их резкими криками и злющими глазками, не превратятся в ласковых дельфинов. Джен тоже не подобреет, но мало на кого можно так положиться, как на Джен. Она всегда будет за Алису.

– Что нового, шизофреничка с отличием? Что дальше?

– Сама такая, Джен.

– Ясен пень, такая. Какой мне еще быть, Кандинская? Так чего – никто еще не мерещится по углам? И главное – меня всегда вставляла темка – голоса с Марса на внутреннюю антенну, не?

– Ага. Прямо вот сейчас и передают.

– Ух ты! Что сообщают?

– Говорят, начнут эксперименты над человеческой расой с рыжих самок.

– Вау! Так и перевозбудиться недолго.

Очередная ночь подходит к концу. Медленный сон – быстрый сон. Четыре-пять свиданий в БДГ-фазе. Трудится нейронный переключатель в продолговатом мозге. Гипотеза активации-синтеза. А потом – будильник. И новый день, полный молодой, сильной и одинокой целеустремленности.

Иногда Алисе казалось, что Четверо были у нее всегда, с самого детства, – оставалось лишь с ними перезнакомиться. А иногда казалось, что Четверых никогда не было – а была только она, Вита. Тихий голос, рожденный летними сумерками, красота вне плоти и вне возраста. Граница яви и сна, покоя и тревоги. И блистательная Кандинская, не нуждающаяся ни в ком и ни в чем, ни от кого не зависящая и никому, кроме себя, ничем не обязанная, не мыслила своего существования без этой интимной тени. Не представляла Вселенной, в которой может не быть Виты. Плюс к этому Вита была старше Вселенной.