Сергей Штерн – Квартет Кандинской (страница 6)

– С пятого класса.

– И у вас роман был в пятом классе?

– Не было романа. Ни в пятом, ни в десятом.

Наташа натягивает на себя пледик и важно сообщает:

– Я знаю, мальчики с девочками могут дружить, я не глупая. Редко, конечно. Но могут. А то все, знаешь, говорят…

– Правильно все говорят, – улыбается Юра. – Я в нее был влюблен с того самого пятого класса.

– А она?

– А она просто со мной дружила.

Интересно – я, командир отряда из Реагирования, покорился лотерее судьбы и в итоге женился на тебе. А Юрка, архитектор, верил исключительно в свою любовь – и женился на ком придется в ожидании руки Алисы.

Юрка по характеру был Карениной, а я даже на Вронского не тянул.

Он подкидывает поленья в камин. Берет бутылку, доливает обоим в стакан. За высокими окнами тем временем самая настоящая пурга.

Наташа спрашивает:

– И ты к ней на приемы ходишь? Или друзьям не положено?

– Не положено.

Наташу пробирает смех:

– А я – не друг! Я друг друга. Можно меня проанализировать? Со скидкой?

И вдруг из коридора слышен голос Алисы:

– Скидка обсуждается. Для Юриных друзей – ничего невозможного.

Гости вздрагивают и оборачиваются на голос. Кандинская, смеясь, стягивает сапоги в прихожей и отряхивает пальто. Потом весело объясняет Юрке:

– Привет, извини, что раньше нарисовалась. Но мысль о том, чтобы ночевать у них, была невыносима. Видел бы ты этот антиквариатный заповедник.

Не меняя тона, она спрашивает Наташу:

– Вас как звать?

– Наташа, – завороженно отвечает Наташа.

– Вам же лучше конкретику, верно? Без словоблудия?

– Конечно!

– Купите очки без диоптрий в коричневой оправе, желательно круглые. Оставьте только одно кольцо, то, что с рубином, на безымянном левой руки. Ни браслетов, ни ожерелий, ни крупных серег. Вообще ничего другого, даже часиков. Только это кольцо. Старайтесь не говорить, когда есть возможность этого избежать. Кажется просто, но на самом деле требует некоторой практики. И последнее – никогда, никогда не трогайте пальцами уши.

Наташа ойкает:

– Мне надо записать. А то забуду! И это все?

– Вы удивитесь эффекту. Поверьте. И я ни копейки с вас не возьму, Наташ, вы ведь друг Юры.

Наташе ужасно неудобно, она кидается одеваться, разливает стакан, бросается вытирать вино, роняет пледик, спотыкается о Юркины ноги, чертыхается, краснеет, умоляюще смотрит на Алису:

– Господи, простите меня, я просто, ну, мы просто, ну, Юра сказал, что вас не будет! А мы вломились. Извините!

Алиса, вытирая голову первым попавшимся покрывалом с диванчика, успокаивает гостью:

– Что вы! Это мне нужно извиняться! Приперлась на ночь глядя, а обещала утром!

Юра, трясясь от сдерживаемого хохота, заявляет:

– Ну и как тебе верить после этого?

Наташа давно спит в одной из гостевых спален. Алиса разрешила Юре остаться в трусах, а сама переоделась в халат. Оставшись вдвоем, друзья общаются на пониженных тонах, как будто их кто-то подслушивает.

– А как же два брака?

– Один, – уточняет Юрка. – Один брак. Первый раз – просто сожительство.

– Тебе прямо важно, что вот с пятого класса – и на всю жизнь?

– Мне важно, что я тебя люблю. Остальное – неважно. Но если тебе важно – анализируй на здоровье. Я не против.

– Было бы что анализировать, – фыркает Кандинская.

– А ты?

– Что – я?

– Ты кого-то любила? Со времен пятого класса?

– То есть после того, как предположительно любила тебя?

– Ага.

Юрка замечает, что Алиса морщит нос – явный признак раздражения. Но ему все равно, он хочет этого разговора, хочет, чтобы разговор шел и шел. Хоть всю ночь. Алиса это понимает – она не понимает, что тут уместно ответить. В итоге она произносит:

– Не знаю. Я и тебя в пятом классе вряд ли любила.

Юрка кивает:

– Я знал, что ты так ответишь. Поэтому и любил все это время за двоих – за меня и за тебя.

– Видимо, с меня причитается?

– Абсолютно нет. Главное, чтобы ты на меня за это не злилась. Как у Толстого…

– В смысле?

– Ну, у Толстого где-то было – мол, люди любят нас не за то добро, что мы им сделали, а за то добро, что они нам сделали.

Дрова в камине то ли разгораются, то ли догорают. Что он несет? Какое такое добро он ей сделал? Юрка вдруг вспоминает, что он в трусах, и чувствует растерянность. Вместо несущих конструкций мира, гармонии линий, квадратов, сфер, пьянящей ясности невидимой симметрии, заливавшей светом вчерашнюю ночь, его глаза начинают чесаться и слезиться от мелькающих адских чертежей, в которых нет ни малейшего смысла, и сквозь этот прыгающий бред проступает идиотская ухмылка шизофреника с огромным белым карандашом за волосатым ухом. Он словно потерял один разговор и вслушивается в другой – с самим собой. И тоскливо думает, как он пойдет спать под одним одеялом с Наташей в доме своей возлюбленной. Зачем он притащил сюда эту ночную хамелеоншу?

Алиса с интересом наблюдает за тем, как он судорожно натягивает штаны и борется с ширинкой. Он слышит ее четкий голос:

– Цитата из Лоренса Стерна, хотя засунута в «Войну и мир». Ты мой начитанный, умный, близкий и родной, верный во все времена, в меру порочный и по-своему обаятельный, знающий меня вдоль и поперек любимый друг. Которого не устраивает быть моим другом. Хотя он прекрасно знает, что других друзей у меня нет.

Юрка справился со штанами, но возникает новая напасть – его начинает слегка знобить, и его злит, что Кандинская, скорее всего, заметит.

– Почему мне кажется, что я уже все это слышал раньше? Улыбайся, сколько тебе влезет. И когда тебе надоест строить из себя умную? Я же и так знаю, и все знают, насколько ты умная.

Алиса продолжает улыбаться:

– Ты прав, работаю с этим, но пока безуспешно. Наверное, после Нобелевской само собой пройдет.

В доме явно перетоплено. Зевая и потея, Юрка пытается вспомнить, что еще хотел спросить, и в итоге вспоминает:

– А как поживают твои Четверо?

Солнце поднялось и палило нещадно. Волны бурлили фонтанчиками турецких пуль и снарядов. Миноноски уже находились в спасительной тени невозмутимого корабля. И тут прозвучало – человек за бортом!

Младшего ординатора Кандинского втащили на шлюпку, пару раз надавили на грудь и перевернули лицом вниз. Он закашлялся и начал выплевывать соленую воду. Его успокаивали два матроса, а он все пытался сообщить им что-то очень важное, но у него не получалось. Наконец один из его спасителей наклонился над ним и мягко произнес: