Сергей Штерн – Квартет Кандинской (страница 5)

Он видит, как в тумане реального начинают проступать линии, профили, колонны, фронтоны, арки, ступени, ниши. И в главной нише, за спинами лошадей с татуированными крыльями, выбивающих копытами конфетти чеков, сигналами морзянки сверкает целая флотилия бутылок. Словно разноцветные переплеты в родительской библиотеке, словно хор созвездий и галактик. Словно бесконечные запасы людских историй – по цене бокала. Одна из них выпускает нежные щупальца и меняет свой цвет на его цвет, как ласковый хамелеон. И когда в следующий раз он решит крикнуть слова из песни – он крикнет их ее голосом.

Наташа будит его, пытаясь обойти, – но тропинка слишком узкая. Они продолжают путь. Наташа дымит сигаретой и семенит вслед за ним. Она оглядывается:

– Все равно неудобно как-то.

Юрка усмехается в ответ:

– Не волнуйся. Одна из немногих привилегий единственного друга – иметь собственный ключ.

– У тебя свой ключ?

– Конечно. А ты думала, мы через окно влезем?

– Я думала, типа под ковриком оставила.

Юрка смеется:

– Вряд ли. Ты на забор не смотри, что хлипкий, – хоть охраны и нет, но камеры везде.

Они входят в открытую калитку, идут к главному входу с крыльцом, поднимаются. Юра открывает два замка, оборачивается и не сразу узнает Наташу – странно падает свет, рот распахнут от восхищения. И кажется, что ее волосы стали светлее, шея тоньше, а голос похож на его голос.

– Красивый дом!

– Спасибо!

– За что спасибо?

– За похвалу! Я же его спроектировал.

– Да ты что! – изумляется Наташа. – То есть ты на самом деле архитектор?

Оля, мое незаслуженное счастье и моя незаслуженная беда! Мое укрытие от пустоты и одиночества.

Люди, занимающиеся законными убийствами, делятся на три категории. Психопаты, которым достаточно насилия, – до тех пор, пока ими не овладеет скука и не потребуется больше насилия. Солдаты, ставшие солдатами, чтобы поскорее закончить поиски себя и своего места в жизни. И профессионалы, занимающиеся нелюбимой работой и мечтающие о любимой женщине. Я – из последних.

Завоевать тебя казалось немыслимо, проще было застрелить. Оставалось надеяться, что ты решишь меня достойным завоевания. Или, еще лучше, просто возьмешь к себе, без драм, стратегий и хитрости.

Но подтвердилось очередное жизненное правило – будущее может быть любым, кроме тех вариантов, на которые закладываешься. И ты влюбилась в меня раньше, чем я отважился влюбиться в тебя.

Одним осенним утром мы приехали из клуба ко мне домой. Не успел я налить нам выпить, как позвонили из Реагирования, и мне дали сорок минут добраться до базы в Жуковском. Пока я переодевал штаны и вытаскивал всегда собранный рюкзак из потайного ящика на кухне, ты молча наблюдала за мной из гостиной. Но стоило мне начать обуваться, как ты кинулась мне на шею и стала выпаливать слова со скоростью пулемета. Слова были горячие, словно гильзы, и рикошетили о стены прихожей. И каждое из них попало в меня. Я выходил за дверь, разорванный ими на куски, и одному Богу известно, как я умудрился попасть в нужный ангар, из которого уже выкатывался «крокодил» со звездами на борту.

Вернувшись к тому же ангару через неделю, я увидел синий SL и тебя, сидящую на капоте в черных очках и джинсовой куртке. Я ужасно обрадовался и строго поинтересовался:

– Кто тебя сюда пустил?

Ты усмехнулась и, не доставая удостоверения, ответила:

– Дядя.

Внутри дома Кандинской очень условная прихожая, за которой огромная гостиная с камином, большим диваном, проекторным экраном на выбеленной стене и узкими французскими окнами. На окнах практически полностью опущены шторки, так что в гостиной темно. Юрий включает свет – флуоресцентные лампы в нишах под потолком заливают пространство мягким неярким сиянием.

Наташа разувается, делает пару шагов вперед и видит, что на экране без звука крутится черно-белый фильм. Она хмыкает и удивленно смотрит на Юрия. Тот улыбается в ответ:

– Ага. Представь себе – пустой дом, день, никого нет. И на экране крутится немое кино. Ни для кого, понимаешь? Классика. Узнаю любимую подругу.

Наташа передергивает плечами в своей дубленке:

– Жутковатенько.

Юрий успокаивающе машет рукой:

– Падение дома Ашеров. Раздевайся, сейчас выключу.

Он проходит к стеклянному столику у дивана, берет пульт, выключает проектор. Наташа тем временем осматривается и снимает шарфик и шапку.

– Богато.

Большинство командиров групп отдела Реагирования всячески противятся повышению по службе. Убийцы равнодушны к карьерному росту, зато перспектива кабинетной работы их нешуточно пугает.

Меня же бумажная работа полностью устраивала. Конечно, я не мог сам просить о таком продвижении (в «колясочники» на конторском жаргоне), но ждал, когда начальство примет решение – по выслуге лет, – и знал, что ждать осталось недолго.

Ты вышла за меня, мы продали мою квартиру и жили за городом, в Раздорах. Все было замечательно, и каждый умел не надоедать другому. Разве что очередная командировка неожиданно впилась в сердце назойливым предвестьем чего-то плохого. Хорошо, что мы в Реагировании настолько же не склонны к длительной рефлексии, насколько склонны к суевериям. Умеем быстро выкидывать из головы всякую херню.

Сама же командировка выглядела совершенно обычной, да и, по сути, таковой являлась.

Козырь прилепляет ленты к дверям. Парни вжались в стены на лестнице. За Козырем занимает всю площадку Худи. Я негромко говорю – работаем. Заряды делают свое дело, дверь влетает внутрь квартиры, валит пыль. Врываемся по одному, шарим фонарями: в коридоре никого, в гостиной никого, в кухне никого. В ванной открыто окно, мы с Хитом осторожно смотрим, не высовывая голов. Хит первым замечает объект и кричит – она уходит по карнизу! Она? Какая она? Должен быть он – или он и еще один он. Не она.

Хит вылезает в окно первым, я за ним, предварительно обернувшись и пролаяв приказания группе. Маленькая фигурка тем временем добирается до пожарной лестницы и карабкается наверх. Она что-то несет, что-то придерживает левой рукой у груди.

На крыше к нам присоединяется Худи – он удивительно проворен для своих габаритов. У него в руках ПП-2000, и он бросает взгляд на меня, своего командира. Но Хит кричит – беру, беру – и прицеливается из «глока». Я понимаю, что Хит хочет обезвредить объект не убивая, и киваю. Секунды три, и хлопок выстрела эхом прыгает между крыш, перегородок, труб и технических входов. Она, кто бы она ни была, исчезает за коньком мансардного окошка на дальней стороне крыши. Худи говорит – вроде уложил, нет? Хит молча пускается в перебежки, я следую за ним. Из-за края скворечника мансарды высовывается босая нога. Хит добегает до угла, останавливается на секунду, вдыхает и резко поворачивается. И я вижу, как он сперва застывает, а потом опускает руку с пистолетом. Сзади подбегает Худи.

Рация выплевывает короткие сообщения, я в ответ велю оставаться на местах. Хит уже пыхтит сигаретой, а Худи не может оторвать глаз от трупа.

Это в итоге никакая не она, это он. Пухлый, с растрепанными волосами по плечи, с огромными ресницами и пушком над верхней губой. От силы лет семнадцать-восемнадцать. В красно-синем шарфике «Барселоны». Под левой рукой – сверток из одеяльца, из которого видна крохотная розовая макушка. Мне кажется, что сейчас включат звук – и раздастся крик, плач, визг младенца. Но звук давно включен, а из свертка ничего не доносится. Я говорю – Худи, глянь. И жду, жду, как будто мир поставили на паузу, как будто мир завис.

А потом – Худи уже держит сверток перед глазами и смеется. Смеется и говорит – заснул, спит!

Спустя пару часов группа на вертушке пересекает невидимую сверху границу. Меня страшно клонит спать. Странно – обычно наоборот. Проваливаюсь на мгновение, выныриваю, потом опять проваливаюсь.

Но один назойливый сон успевает присниться. В этом сне ты меня будишь – одетая в белоснежное платье – и кричишь – вставай, мы проспали, отец с меня шкуру спустит! Я бормочу – куда опоздали? И ты смеешься – на твою вторую свадьбу!

Я хватаю тебя за плечи, встряхиваю, и шепчу – Олечка, милая моя, любимая, твой отец умер. А мы с тобой – муж и жена. И ты как-то обмякаешь, но потом вырываешься из моих рук и злишься – но мы-то живые, и свадьбу никто не отменял! Чья свадьба, милая? Моей сестры. Алисы? Нет, другой. Которой у меня нет.

Юрка и Наташа устроились на толстом покрывале у камина, в котором теперь громко трещат горящие дрова. В руках у каждого по бокалу с чем-то рубиновым, и оба раздеты до трусов. У светлокожей Наташи аккуратные груди с маленькими темными сосками. Оба курят. Она волнуется:

– Уверен, что курить в доме можно? А где она приемы ведет?

– Здесь же.

– Здесь?

– Ну, не прямо здесь. В левом крыле есть оборудованный кабинет с отдельным входом. Звуконепроницаемый. И бассейн, кстати, есть.

– Круто. Поверить не могу, что я в доме самой Кандинской.

Юрка ухмыляется в ответ:

– А я вот поверить не могу, что даже ты в курсе, кто она такая…

– Что значит – даже я? – возмущается Наташа. – Обидеть хотите, мужчина?

Он умело виноватится:

– Я не то имел в виду. Она, конечно, известна. Просто она же не рок-звезда какая-нибудь. Люди ее профессии не так популярны.

– Представь себе, именно так. Мне про нее кто только не рассказывал. И вы с ней прямо друзья-друзья?