Сергей Штерн – Квартет Кандинской (страница 4)

Когда его зашел проведать тот самый ингуш, молодой врач решил, что старик спит и говорит во сне. Ну, или бредит. Он пытался уяснить слова пациента, но сперва у него ничего не выходило.

На самом деле Павел Иванович рассказывал вам (не успевшим приехать) историю, приключившуюся с его братом.

– От Читы километров… Конторские нагрянули… Давно, в застойные времена… Маленькая деревушка. В серьезном составе – пара майоров из Второго и группа из Реагирования. Давно, давно. Деревушка называлась… В серьезном составе, да. Среди болот, осенью вообще по земле никак. От Читы километров… В застойные времена еще…

Дроздов перевел дыхание, бросил пустой взгляд на врача, не замечая его, потом продолжил:

– Конторские нагрянули… Брат рассказывал. Давно еще… От Читы километров…

Павел Иванович умолк. Врач на автомате взял его запястье, засек по часам, чтобы пульс померить. Его в институте учили перепроверять приборы.

Потом врач мягко поинтересовался:

– А дальше? Зачем они туда приехали?

– Дальше… ну да, в таком серьезном составе… За вашим дядей.

– Чьим дядей? – удивился врач. Он же не знал, кому ваш отец все это рассказывает.

А Павел Иванович не понимал, что его дочерей в палате нет. И вспоминал, глядя сквозь врача:

– Да, за вашим дядей. В серьезном составе. Но не только за дядей, еще за его связной. Японочкой. Давно, давно… Говорил, красивая была. Второе от источника получило… В застойные времена. В серьезном составе нагрянули…

Врач-ингуш рассеянно улыбнулся, чтобы скрыть свой интерес. Он был в курсе, кто такой Дроздов Павел Иванович. И вот знаменитый невролог травит шпионские байки – любопытно. Плюс к этому, судя по деталям, – не фантазирует.

– Так что там со связной было?

– Красивая была. Дядя ваш с ней в этой деревушке встречался. Иногда они… В таких случаях японочка снимала комнату у местного столяра. Старый, из настоящих мастеров. И вот конторские заявляются… От Читы километров… Два майора из Второго… Брата моего нет, ушел. Никто не видел – когда, куда. А связная на месте, у столяра. Обед готовит. Брат от него потом и узнал, как дело было.

Павел Иванович почувствовал озноб, но озноб практически сразу прекратился. Врач ничего не заметил. И Дроздов продолжил:

– Ну, они заходят, культурно всё… Хотя в деревне уже разошлось – конторские, шпионов ищут. И они к ней с допросом. А она им в ответ – нашли его? Те отвечают – найдем. Главное – тебя, дорогуша, нашли. Да, серьезным составом… Из Второго двое… Давно.

Павел Иванович терял нить истории. Но врачу хотелось дослушать. И он громко спросил:

– И что конторские?

Ваш отец пришел в себя и даже немного оживился:

– Да, конторские нашли ее сразу. Дядя ваш ушел, а ее – нашли. И допрашивать собираются. Говорят – главное, тебя нашли. А его, мол, потом. Столяр тот сидит в углу скромненько, вроде как не его дела. Мастерит чего-то. И вдруг поворачивается к майорам и заявляет – ошибаетесь, товарищи. Те в ответ – у нас в организации, дедушка, не ошибаются. А столяр – ну, значит, вы первыми будете. Майоры хмурятся – вы, гражданин, идите прогуляйтесь лучше. Не мешайте работе следственных органов. Столяр встает и говорит – да за ради бога. Идет к двери, оборачивается – и спрашивает: знаете, как коромысло делают? Японочка улыбается втихомолку, а конторские уже на пределе. Какое, к чертям, коромысло? Обычное – говорит столяр. Русское, дужкой. Один из майоров – ну? Столяр объясняет – только-только весна начнется, когда еще снег не сошел, режут досочку березовую, распаривают хорошо, гнут, поверх жестянку гвоздиками, ну и крючки для ведер. И, посмотреть, вроде дело немудреное, а вроде как – и чудо чудесное. Правилу важному учит, если голова на плечах имеется. Тут один из майоров тоже встает и строго уже смотрит. Столяр извиняется – простите, если что не так, товарищ майор госбезопасности. Помочь вам думал. Майор – что за правило? Умное правило – говорит столяр. И простое. Такое вот правило – два ведра нести можно, а одно ведро – нельзя. И выходит за дверь. Давно, давно. В застойные времена. Деревня называлась…

Павел Иванович рассмеялся и тут же почувствовал, как во рту пересохло. Врач налил воды в стакан, попоил старика, расправил одеяло, бросил взгляд на приборы. И мягко спросил:

– Павел Иванович, а суть-то в чем?

Дроздов с закрытыми глазами еле слышно ответил:

– Во Втором дурней тогда не держали, не знаю, как сейчас. Толку им от связной без брата не было никакого. И наоборот – от брата без связной тоже. Поэтому она и не ушла вместе с ним.

Потом с трудом поднял голову, оглянулся и тронул врача за рукав:

– А куда дочки мои делись? – Только тогда заметил, что вас в палате не было.

Ингушу стало неловко:

– Павел Иванович, они еще не доехали. Алиса Павловна мне звонила, сказала, что уже недалеко.

И тогда ваш отец произнес последние слова в своей жизни:

– Первая дочь от меня отделаться хотела, вторая дочь мне первую не простила. Вот тебе и коромысло классическое.

Через два часа Павел Иванович Дроздов умер от инфаркта. Молодой врач все-таки ошибся, доверяя приборам, – с кем не бывает?

Кандинская сидит в своем высоком доме в Ильинском, за окном зимняя хмарь. У нее мало секретов, и она жалеет, что одним из них не стала делиться с отцом. Он всегда к ней с уважением относился, с ранних лет. Надо было ответить тем же, рассказать ему то, что не знает никто, кроме Четверых. Надо было ему рассказать, что она ждет свою болезнь, свой синдром Кандинского – Клерамбо, что синдром не за горами. Что она уже пару раз, мельком, видела тень желанного безумия. Что она готова принять вызов.

Да, имело смысл с ним поделиться. Он же все-таки был ей отцом. Лучшего отца и пожелать нельзя. Но поделиться по-настоящему можно было только с тем, кто прыгнул с палубы в апреле 1877 года. С младшим ординатором Кандинским флота его высочества герцога Эдинбургского экипажа.

В больших семьях похороны оборачиваются расставанием не с мертвыми, а с живыми. Смерть собирает семью вместе – только для того, чтобы жизнь опять всех разлучила. Жизнь состоит из маленьких утрат, без похорон и могил. Бывшие сестры, бывшие братья, бывшие мужья, бывшие жены. Порой – бывшие родители и всегда, всегда – бывшие дети. Пройдет несколько дней, и все разъедутся по домам. С глубины души поднимется муть, счастливая или нет, и потом будет оседать в одиночестве – когда все разъедутся. Жутковатая иллюзия родства, которая достовернее самого родства.

Ты бы сказала – Сереж, и похороны должны быть не абы чьи, и семья должна быть семьей. Ты бы сказала – в нашем случае это одни конкретные похороны. Ты бы сказала – остальные у нас умирают без семейных сборов. Но вот удивительно – сама ты на похороны отца не поехала. Сказалась больной и сидела дома. А у меня было четкое ощущение, что ты была с нами на кладбище, и на поминках, и на его даче, где мы коптили рыбу в фольге и запекали баранью ногу в тандыре, и куча детишек бегали вокруг клумбы с редчайшими турецкими черными розами, а их матери пытались следить каждая за своим или своей, но дети сливались в одну сплошную пеструю круговерть.

Январский день сыплет неслышными хлопьями солнца, и линия электропередачи поет в унисон сугробным искрам. На отшибе, впритык к сгущенке ельника, расположился дом с башенками и черепичными скатами. Вокруг дома участок в пару гектаров за невысоким деревянным забором. Напротив леса поле, за которым виднеется шоссе. К дому есть подъезд по бетонке, вдоль кромки кустарников. Но есть и протоптанная тропа, льющаяся напрямик. По этой тропе к дому направляются мужчина постарше и женщина помладше.

Я знаком с Юркой с раннего детства. С бледного фонарного пятна перед вторым подъездом тридцать девятого по улице Академика Ильюшина. С тех сумерек, в которых топорщились заледеневшими воротниками два мальчика из благополучных семейств, ожидая положенного момента для возвращения к теплым материнским кухням. А перед нами чернел пугающий двор с его обитателями. Голодные шакалы, мордатые грифы, коварные медведи. Иногда эта гниющая живность подходила близко к тусклому кругу света у подъезда и разевала пасть на наши шапки с помпонами. И мы молча прижимались к входной двери.

Дети по-разному оправдывают ожидания. Одни – по родительскому плану, другие – по Божьему. Юрка из первых.

Теперь он сам похож на упитанного гризли. Топает с юной подружкой, загребая мокрыми кроссовками снежную пыль. Лица у обоих помятые, глаза красные от недосыпа, но настроение хорошее, и они рады морозцу, от которого краснеют щеки и уши. Юрка почти уверен, что спутницу зовут Наташей. Она весело кричит:

– Даже спать расхотелось!

– Ну, это на свежем воздухе. Сейчас в тепло попадешь – и свалишься грецким орехом.

– Орехом? Почему орехом?

– Так говорят.

– Подожди!

Наташа останавливается, рыскает по карманам пуховика, находит пачку тонких сигарет и зажигалку. Закуривает и смотрит на дом, одновременно с любопытством и тревогой:

– А ее точно сейчас нет?

– Точно. Завтра только приедет.

– Ты ж рассказывал, она домоседка?

– Позвали в Барвиху Новый год десятый раз праздновать.

Юрка жмурится от яркого солнечного света. И тут же проваливается в сон – то есть в прошлую ночь. В оранжевые звезды апероля, в жаркие объятия незнакомцев, в чьи-то одинокие лодыжки перед стойкой диджея, в чьи-то хищные очкастые монологи, в чей-то хрустальный смех, за которым невозможно разглядеть ничего, кроме расширенных зрачков. Бармены напоминают лошадей в мыле, в туалете бледное пятно от лампочки, точь-в-точь как перед подъездом на Академика Ильюшина. Вот он вышел покурить, и на холоде даже безмолвный кивок тонет в сизом паре. А огню в груди тесно от пуговиц, и нужно все расстегнуть, очистить себя, как луковицу, под слепым взглядом далекого маяка.