Сергей Штерн – Квартет Кандинской (страница 3)

Началась же история с фамилией ровно в тот памятный день на Москве-реке, когда отец просветил ее, кто такие «сироты».

В районной библиотеке Алиса отрыла невесть откуда взявшуюся там книжонку о Нерчинске. Из нее она узнала о тамошнем роде Кандинских и о том, что один из представителей династии считается родоначальником важного направления в международной психиатрии. А уже в Большой медицинской энциклопедии, дома, прочитала о нем статью. Кандинский Виктор Хрисанфович, 1849 года рождения, чьим именем назвали синдром Кандинского – Клерамбо. Куда более известный художник Кандинский, вышедший из того же семейства, ее абсолютно не интересовал.

К двадцати годам Алиса уверила себя, что через биологическую мать является побочной ветвью династии и потомком легендарного психиатра, который, страдая галлюцинаторным синдромом, тем не менее сумел свою болезнь обратить на пользу мировой науки. Даже отыскала какие-то подтверждения и какие-то доказательства. Любопытно, что ни тогда, ни позже искать других потомков Кандинских она не собиралась.

А вот Виктор Хрисанфович ей требовался целиком – по крови, по связи, по чертам, по легенде, по болезни. Последняя, возможно, играла главную роль – как враг, необходимый для триумфа будущих побед. Отныне она твердо собиралась нести корону Кандинских с целью прославлять ее в рамках своих возможностей – впрочем, само наличие таких рамок вызывало у Алисы здоровый скепсис.

Алиса подумать не могла, что отцу будет настолько обидно – он же о ее биологической матери ничего не нашел, а она – нашла. Вечером, когда он, намотав километры на счетчик, вернулся – мрачный, помятый, с букетом роз к Алисиному юбилею, – она даже предложила еще раз переделать паспорт и внести туда двойную фамилию – отца и Кандинского. Но Павел Иванович покачал головой и сказал: «Алиса, моя фамилия в дефисах не нуждается, раз она тебе не годится – так тому и быть, дочь». После чего основательно надрался – что случалось с ним крайне редко.

Ей было очень неловко, примерно неделю. Она извинялась перед отцом еще не раз, пока была возможность, а потом, экстерном окончив институт, умчалась на стажировку в Сорбонну, раздобыв какой-то грант благодаря своим статьям. С Павлом Ивановичем она теперь созванивалась по праздникам и семейным датам. А в Москву вернулась уже доктором наук, готовая к созданию новой, собственной легенды в этом городе, падком до легенд и статусов.

К тридцати семи годам Алиса Кандинская занимала место во всех возможных ученых и экспертных советах, вела собственный курс в университете, выпустила с десяток научных монографий, стала почетным доктором в Принстоне и в Чикагском университете, числилась членом-корреспондентом РАН и при этом отбивалась от предложений стать полноценным академиком. Она обзавелась в том числе и практикой – ее клиентуре могли позавидовать в Администрации Президента (кроме тех работников администрации, которые в этой самой клиентуре состояли).

Каменные иглы страхов наших отцов. Тяжелые и ломкие. Хуже пуль, хуже ножей, хуже осколков. Ты, моя дорогая, никогда этого не понимала.

Отцы для дочек важнее, чем матери – для сыновей. Дочкам хочется любить отцов так, как их никто до них не любил. Но им кажется, что у них не очень получается. Из-за этого они быстро учатся обижаться, плакать, ревновать, требовать и ласкаться.

Отцы для дочек важнее матерей, поскольку с матерями обижаться, плакать, ревновать, требовать и ласкаться ничего не стоит и ничем не грозит. С матерями любая ошибка поправима. Матери – не более чем собственное отражение в зеркале будущего.

Сыновьям от матерей нужна только жалость. Дочкам от отцов нужно все. Даже то, чего у отцов нет. И если чего-то не достается – дочки начинают бесстыдно заглядываться на других отцов, реальных или выдуманных. А своего либо винят во всех смертных грехах, либо просто теряют к нему всякий интерес.

У Павла Ивановича не было сыновей – только дочери. И еще младший брат, из конторских. Когда ты объявила, что поступаешь в их Академию, отец сначала тихо орал на тебя (громко не умел), потом тихо орал на брата, потом пытался тебя отговорить (еще тише), потом умолял это сделать брата. Твой дядя, не уступавший Павлу Ивановичу в мудрости, резонно отказался – мол, Оля в контору собралась исключительно для таких вот отговоров. Зачем же баловать – пусть идет просто так. Способ научиться ответственности не хуже многих других.

Mы c тобой сойдемся много лет спустя, по идее на всю жизнь, пока смерть не разлучит и так далее. А с Павлом Ивановичем я успею породниться от силы года на два.

Ты мне сказала, еще до свадьбы, что Павел Иванович из той редкой породы хороших отцов, которых дети любят сильнее, чтобы потом бросать было легче.

Наверное, мне стоило промолчать, но я не удержался:

– Олька, может, вы с Алисой из той частой породы детей, которые лишены чувства благодарности? И которым плевать на семью?

– Может, и так, – усмехнулась ты. – Только родителям твоя благодарность даром не сдалась. Им подавай тебя самого. Такая типа пуповинка на всю жизнь.

Бродит нелепая радость по земле, и люди не знают – что с ней делать? Ищут причины, ищут поводы. Глупцы, одним словом. В том, что касается бродячей радости, – кто из нас не глупец?

То ли дело – печаль. К ней, в отличие даже от грусти, мы всегда готовы, как пионеры. И вообще, скорее не мы печалимся, а печалятся нами.

Алиса, когда была маленькой, класса до пятого любила играть сама с собой в игру: выйти на улицу и моментально решить – радость или печаль? А дойдя до школы, нужно было придумать – конечно, исключительно таинственными намеками и глубокомысленными подсказками – причины и поводы для любопытствующих подружек.

Павел Иванович лежит, и ему кажется, что из него выползают блестящие провода и ощупывают громоздкий аппарат с экранами и датчиками. Еще немного, и он станет частью машины. Странно, что ничего не болит. Он прислушивается к собственной дряхлости, как будто надеясь отыскать боль, как будто боясь ее проморгать.

Он спрашивает себя: ну что, финита ля комедия, приехал Дуров? Или айболиты ошиблись? Разобраться не могут и на всякий случай на тот свет отправляют. Ингушу этому больше тридцати лет не дашь, мальчишка с гонором. Может ошибиться? Может. Все ошибаются.

Еще буквально два дня назад смерть запамятовала о его существовании. А теперь она караулит за дверью, и у нее кончается терпение.

В глубине души он знает – ошибки нет, скоро все закончится. Дочки не успеют, и слава богу. Дадут помереть спокойно. Правильно, Пашут? Никого не осталось, кто звал его Пашутом. С легкой руки директора приклеилось, еще в институте.

Опять вернулось тревожное чувство, что времени кот наплакал и надо все успеть. Только вот успевать ему особо нечего. Дочки взрослые, денег с запасом, бумаги в порядке, у брата, прощание – пустая болтовня, собороваться вообще смешно. Он всегда предпочитал общаться напрямую с первыми лицами, так что и с Богом разберется сам, когда на прием попадет. Вроде полагается думать о чем-то важном в эти часы, то ли итоги подводить, то ли готовиться к неизбежному. Но и это не про него – он терпеть не может гонять мозги вхолостую. Итоги пусть другие подводят, если им нужно. Готовиться без толку, когда не знаешь к чему.

Который сейчас час? В реанимации окон нет, и как понять – уже ночь или еще только вечер? Внезапно он слышит свой голос, как бы со стороны. Он говорит Маше, своей покойной жене: скоро увидимся. Он впервые общается с ней с того самого дня, когда в последний раз видел живой, с ее непередаваемым выражением смешной серьезности на лице.

Маша, шепчет он. С дочками не так все вышло. Скоро мы увидимся, я все тебе расскажу, и ты меня за все простишь. А если нет – ну что ж, не привыкать.

Московский снег вылетает из темных небес косыми пунктирами, над крышами Хамовников ветер ломает эти идеальные линии, вышибает снежинки в углах и пересечениях сероватой кристаллической решетки. Потом, спускаясь вдоль коричневых и светло-желтых фасадов, снег превращается в сплошной бедлам – завихрения, метания из стороны в сторону, стук полыньи об заиндевевшие окна, горящие навязчивым утром в медвежьей тьме декабря. И наконец внизу сверкающие квадратные ножи звенящих лопат собирают его, как пыль уставших комет, и ссыпают в аккуратные могильные холмики у подъездных дорожек.

Маленькие дети не любят одеваться, даже девочки, даже твоя старшая сестра. Особенно зимой. Павлу Ивановичу нужно сначала закинуть Алису в ее спецшколу, потом тебя в обычную и успеть в НИИ неврологии на Волоколамке к началу рабочего дня. Но Алиса, хоть и маленькая, успела посмотреть на термометр – в столице при минус тридцати дети могут в школу не ходить – и доложилась родителям.

Мария Николаевна уверена, что показания пузатого термометра за окном не в вашу пользу. Но Павел Иванович, естественно, голосует за минус тридцать. И ты, довольная тем, что можно не одеваться, – поймав интонацию отца раньше, чем смысл его слов, и выражение лица матери раньше ее слов, – бегаешь по квартире и кричишь: ура, ура! Ты дергаешь старшую сестру за руку, чтобы она разделила с тобой морозное веселье школьной отмены, но она лишь морщит нос и гордо шагает к роялю.