Сергей Штерн – Квартет Кандинской (страница 1)
Сергей Штерн
Квартет Кандинской
Автор выражает искреннюю благодарность Марии Чершинцевой, Михаилу Штерну и Юлии Смирновой, без которых эта книга бы не состоялась.
Книга издана при содействии Литературного агентства «Вимбо».
© Штерн С. В., 2025
© ООО «ВИМБО», 2025
© Издание, оформление ООО Группа
Компаний «РИПОЛ классик», 2026
Часть I
…Имея несчастье в продолжение двух лет страдать галлюцинаторным помешательством и сохранив после выздоровления способность вызывать известного рода галлюцинации по произволу, я, естественно, мог на себе самом заметить некоторые условия происхождения чувственного бреда.
Волны сшибались друга о друга, как в дурацкой драке. Завели мину под сторожевой турок, но провод оторвался от гальванической батареи. Испарялся в рассвете последний день апреля 1877 года, когда «Великий князь Константин» подошел к Батуму. Три мачты лоснились на весеннем бризе. Минные катера неслись без оглядки, как зайцы от гончих, по мерцающим волнам к спасительному борту. И улыбались матросы с глазами навыкате, и нагло ухмылялись офицеры.
Виктор подумал о своей невыносимой гранитной тоске – какого цвета эта тоска? Светло-серого, как глаза водяных демонов, или розовато-красного, как пенящийся кровавый фонтан?
Еще он подумал, что палуба соединяет звуки – вокруг, снизу и сверху, как дирижер, – и он не может разобрать голоса в его голове. Их команды и крики превратились в тонюсенькую мелодию. Раньше он зажимал руками уши и напевал – чтобы только их заглушить. А теперь – теперь ему во что бы то ни стало требовалось их услышать. Как можно точнее.
Он подумал: голоса-то в его голове. Они особенные, с них станется и без слов обойтись. Они могут из голосов превратиться в гобелены. Или в запахи. Или даже в молчание – предельно понятное молчание. Стоит перестать вслушиваться – и услышишь. Увидишь, унюхаешь. А может – поймешь, сразу поймешь.
Старпом «Великого князя Константина» ощерился белозубо на врача, младшего ординатора флота его высочества герцога Эдинбургского экипажа господина Кандинского:
– Напортачили ребята, шпарят по миноноскам турки, послал вам Господь дырок штопать сегодня, Виктор Хрисанфович!
А через пять минут Кандинский прыгнул за борт. Не от страха, не от истерики, не от безумия – ему позарез нужно было утопиться.
Когда он тонул, ему показалось, что рядом с ним ввинчивались в пучину четверо незнакомцев. Но после точности голосов в голове тонущие напоминали зыбкий сон. Он не мог удержать в памяти их лица, хотя бы на секунду.
Потом его чудом спасли – чтобы спустя годы выдающейся научной карьеры он все-таки покончил с собой, в этот раз аккуратно и без ошибок. А потом начался XX век. Век синдрома психического автоматизма, названного в его честь. Век варварства и прогресса, век газовых камер и полетов в космос. Век самозванцев и сирот, век срезанных судеб и немыслимых надежд.
Алиса Кандинская взлетела до небес к тридцати семи годам – потом она любила шутить, что это доказательство компатибилизма. Девочка, вяло сопротивлявшаяся очкам от дальнозоркости, стала разбойничьей атаманшей ледяных пустошей академической науки.
Впрочем, она не могла БЫТЬ Кандинской. Кандинской ей предстояло СТАТЬ.
И проще начать отсюда, поскольку легче начинать с того, что закончилось. Не случайно листва кладбищенских деревьев выглядит такой сочной и такой свободной. От старта легче бежать в сторону, противоположную финишу.
Много лет спустя, когда мы с тобой поженились, ты избегала встреч со старшей сестрой – тебя бесило, что когда-то она слишком сильно тебе нравилась. Мне это было понятно, а Юрке – нет.
Но стоило тебе забраться под мокрую от июля простыню, и ты врывалась в мою хрупкую дремоту: ты говорила об Алисином первом кольце: желтом квадрате с нижней дужкой и каратовым разрывом, плещущимся сиянием над золотом тигриных зрачков. Или шептала о тараканьей материнской ласке, забиравшейся ломкими ногтями в Алисину шевелюру. Или о сухом кашле тощего безумия Юркиной школьной любви.
Как у Кузмина – «четыре сестры, четыре сестры нас было… А может быть, нас было пять?» Я открывал пьяные глаза навстречу треснувшей балке в темной спальне. И считал, считал – сколько вас? Вроде две. Алиса, Оля.
Ты рычала тигрицей, обманутой в первородстве, и стада маленьких антилоп, заслышав тебя, неслись в испуге вдоль белых дюн простыни. А когда сон покидал меня на мгновение, я переворачивался на другой бок, лицом к тебе, и обнаруживал, что ты давно спишь.
Когда Алисе исполнилось семь, ее отец, Павел Иванович Дроздов, разбудил дочь очень рано и повел на Москву-реку.
Дроздов часто втолковывал супруге Марии Николаевне: не перебарщивай с серьезным, серьезного должно быть мало, иначе никто не воспримет всерьез. Но ваша мать пропускала все мимо ушей в отличие от Алисы. Дети хорошо запоминают слова, подтвержденные поступками.
И тем пасмурным утром Алиса, еще на пути к набережной, своими зелеными глазами фиксировала каждую букву мира. Она превратилась в объектив камеры. Общий план, деталь, узкий фокус. Переключаясь с одного на другое, Алиса остановилась на потрепанном бульдоге, волочившемся за мальчиком в свитере с дыркой у ворота. Мальчик спал на ходу, сжимая в руке бесполезный ошейник, и, сбиваясь с шага, начинал крутить головой в поисках собаки. Но бульдог неизменно оказывался прямо под ногами, поэтому мальчик находил его не сразу.
Алиса подумала, что мальчик похож на фонарь маяка на вершине темного утеса, с обложки книжки о пиратских сокровищах. На обложке был нарисован белый луч, режущий бурные волны. Маяк искал заблудившиеся в ночи корабли. И Алисе казалось, что корабли обменивались с утесом слепотой – луч возвращал зрение рулевым, отбирая его у хранителя маяка. Старый бульдог лавировал по улицам, словно парусник в потоке невидимого света.
Отец с Алисой спустились по бетонным ступенькам к самой реке и сели на мокрую скамейку. И Павел Иванович начал тихо рассказывать дочери первую важную историю ее жизни. Она будто на время оглохла – как ослеп маяк на утесе. А потом звук вернулся, и с ним вернулась неторопливая речь отца:
– …когда закрыли Нерчинский детдом, ребятишек распределяли по всей области. Знаешь, где Чита? Чита в Сибири, далеко. Но как-то так вышло, что двух девочек-сирот отправили в Москву. Тебя в том числе. Ты совсем маленькая была. Сколько? Ну, годик с небольшим. И совершила такое огромное путешествие на поездах через весь Союз. А у нас с мамой детей сделать не получалось, хотя мы старались, я разные лекарства доставал маме из-за границы. И мы решили взять ребеночка из детдома.
Алиса спросила:
– Сирота – это когда сама родилась, без мамы?
Отец улыбнулся:
– Сама не родишься. Но если мама тебя решила не забирать или умерла после родов, а папа маму бросил, например, или погиб, как на войне, – тогда тебя из больницы отправляют в детдом. И ты – сирота.
– Значит, им пришлось меня родить? – уточнила Алиса. – Но потом я им не понравилась, и они умерли?
– А может, они тебе не понравились. Какая разница.
Дальше Павел Иванович рассказал, что сразу решено было брать девочку, потому что ему хотелось дочку, а мама хоть и думала про мальчика, но чувствовала себя виноватой, что не может сама родить, и согласилась. И они нашли Алису практически в один присест – с первого же визита в детдом в Новых Черемушках. Оставалось только бумаги оформить.
А кто ее бывшие мама с папой? Алиса всегда была, что называется, «по делу». Никаких как, зачем, почему и слезок. Павел Иванович за это дочку и любил, и доверял ей. Раз ей семь исполнилось, она достаточно взрослая, чтобы знать все как есть.
Он сказал, что запрашивал загсы в свое время в Нерчинске и Чите через знакомых по институту. Загсы – это где записывают любые важные события о людях. Получил информацию об отце Алисы – некто Иванов Василий Архипович, родился в 1930-м, умер в 1987-м, работал водителем автобуса. Про ее мать в записях ничего не значилось.
– А вам я по-настоящему дочка?
– По-настоящему.
Последние иногда становятся первыми довольно странным образом. Ты родилась через год после того, как твои удочерили Алису. Видимо, лекарства в итоге помогли. Ты стала первой родной дочерью. Тебе отец ничего рассказывать про Алису не собирался и матери тоже запретил. И очень напрасно – ты ему этого так и не простила.
Мы целовались утром в ванной. То есть ты давала целовать себя в шею и между лопаток, пока чистила зубы. И вдруг ты пожаловалась, что тебя даже не пытались отдать в музыкальную школу.
В доме у сестер много общего – комнаты, кровати, шкафы, куртки, шапки, трусы, колготки, пластинки, книжки, репетиторы, помада, родственники, новогодние подарки, отцовская щетина, замечания в школьных дневниках, наказания, тайны и даже слезы. Но белый рояль «Блютнер» с золотыми педалями к общим вещам не относился.
Я помню, как ты повернулась ко мне, как побледнело твое лицо, как потемнели глаза. И в ванной словно погас свет, и, если бы не приоткрытая дверь в спальню, я бы потерял тебя из виду. И я вцепился в тебя руками, я шарил как слепой котенок по твоей ночнушке, по тонким плечам, прижимался губами к твоей маленькой груди, вдыхал, словно утопающий, запах твоих волос и твоих подмышек.
Стоило тебе сказать слово – и я бы накинул пальто на голое тело, выскочил во двор, прыгнул в свою «шестую», вдавил педаль, оставив ключи зажигания в замке, нырнул в подъезд твоих родителей, стучал им в дверь, а когда бы мне открыл Павел Иванович – молча ринулся в гостиную, уперся рукой об стену и бил ногами по золотым педалям белого рояля, пока бы не отломал.