Сергей Шиленко – Нахимовец. Том 2 (страница 23)
— Рановато еще, Ахутин… — пробасил, потирая озябшие ладони, Ленька Шаров. — Средняя продолжительность жизни у мужчин гораздо больше, чем шестнадцать. Так что тебе еще лет пятьдесят корячиться…
— Так это у тех, которые на гражданке! — возразил Тимка, чуть подергивая ногой. — Им-то что! Хоть бы хны! А я уже не могу! Зря, братцы, я в летнем лагере «шагистику» гнал. Думал тогда, что хуже нее ничего нет. А теперь четко понимаю, что это так, прогулочка была…
«Шара», которого мы все теперь поголовно звали «Секстантом», только хмыкнул. Не стал ничего говорить в стиле: «Ну а ты совсем не ходи!». Усвоил строгое недавнее внушение, полученное от вице-старшины — даже думать забыть о том, чтобы сдаться.
Тимка бурчал не просто так. У других пацанов, и у меня в том числе, ноги просто гудели.
Снова подготовка к параду. Только уже не в училище. В училище нас мучали индивидуальной подготовкой — это когда держишь ногу на весу вытянутой вперед. И только после долгого-долгого: «Носочек тя-янем, тя-янем!» и удара в барабан опускаешь на землю. Тут же тянешь вторую и шагаешь вперед. Звучит, конечно, просто. А вот попробуй сделай! Да так, чтоб начальство не прикопалось…
А вот сегодня мы за стены училища выбрались. Только не в увольнение — мороженое кушать да киношку смотреть. На репетицию парада нас вывезли. Целый батальон на двести человек. Коробка — двадцать на десять. Двадцать человек в шеренге и десять — в каждой колонне. У каждой шеренги — свой командир. Отвечает за «своих» перед командиром батальона.
Ранжировку уже сделали. То бишь по росту нас расставили. И милостиво дали чуток отдохнуть.
Я оказался рядом с Маратом. А рядом со мной поставили еще одного очкарика — москвича Влада Соколова.
— Нам еще повезло! — шепнул правофланговый — вице-старшина Ахметов. — К нашей шеренге мичмана Соловьева поставили. А вот тем, — он дернул подбородком куда-то в сторону, — не позавидуешь. У них Гузько командует. Лозовский мне сказал, что он доставучий — вешайся… Я надеюсь, все слышали, что сегодня «Батя» в училище на построении сказал?
— А что? — попытался шуткануть Матвей Борисов. — Он все время что-то говорит… Что мы, все слушать будем?
— Зря ушами хлопаешь, «Боря!» — не оценил шутку Марат. Он был настроен крайне серьезно. — Тем, кто плохо пройдет, назначат дополнительные занятия в училище. По субботам и воскресеньям. Вместо увольнения.
— У-у-у! — недовольно протянули пацаны.
— Вот вам и да ну! — опять включил строго «батю» вице-старшина. И подбодрил: — Так что давайте пройдем нормально! Шеренга — двадцать человек. Пройти нужно сто метров, не нарушив линию.
— Э! Шнурки! — раздался вдруг откуда-то насмешливый голос.
А! Вот и они! Суворовцы…
Не забыли о давней традиции — не любить нахимовцев.
Ну и мы, само собой, в долгу не останемся. Не лыком шиты.
— Сапоги! — что было силы крикнули мы в ответ.
Один-один. Мы для них — «шнурки», они для нас — «сапоги». Все по чесноку. И не особо обидно.
— Интересно, — буркнул, поморщившись, Костик Зубарев, — сколько нам прогонов надо сделать, чтобы начальство сказало: «Нормально!»?
— Походу, «Зуб», тысяч сто прогонов… — вздохнул Ромка Черепанов.
— Кстати! — воскликнул Колян Трофимов, глядя на шеренгу суворовцев. — Копейками, надеюсь, все запаслись?
— Какими копейками? — вскинулся любопытный Мишка Черепанов.
Он, кажется, совсем оставил в прошлом свою идею клятвы на крови. Снова держался весело и задорно, даже несмотря на то, что ночью лег позже всех остальных.
Ну и отлично! Рад, что шебутной, но в целом очень хороший паренек не пропустил мои слова мимо ушей.
— Как какими? — удивился «Трофим». — Не знаете, что ли? Мне «питоны» еще в сентябре рассказывали. Так положено — копейками с «сапогами» перекидываться. Традиция такая. Иногда, кстати, еще яйца бросают.
— Я кому-то сейчас брошу! Так брошу! Отставить яйца! — гаркнул невесть откуда нарисовавшийся мичман Соловьев. — Ишь расслабились! Все! Перерыв окончен!
— О! — удивился я, заходя вечером в роту. — «Зуб»! В чем дело?
— Чего? — радушно отозвался Костик Зубарев.
— Ты чего марафетишься? — недоуменно спросил я. — Парад же вроде не завтра! Да и до бала еще далеко… Ты б и вправду лучше мелочью запасся. Мне Тема Угольский еще давно сказал, что яйца кидать нам в суворовцев, конечно, не позволят, а вот за мелочь вроде не ругают. Традиция есть традицию!
— Запасся, запасся… Да тут скоро Машка прийти ко мне должна! — деловито пояснил Костик. — Давно не виделись!
Он и впрямь сиял, как новый рубль. Форму, пусть и рабочую, отчистил. Чуть отросшие за месяц волосы идеально причесал на пробор. Даже вроде одеколоном побрызгался.
— Ах, вот оно что! Ну привыкай, брат! — посоветовал я приятелю. — Военная жизнь — она такая… Не только завтрак, обед и ужин по расписанию, но и встреча с любимой. Но, как говорится, «за долгий взгляд короткой встречи, ах, это, право, не цена!». Да?
— Конечно, «Молот»! — подтвердил Зубарев.
У парнишки было отличное настроение, даже несмотря на то, что на строевой нас сегодня гоняли, как никогда. Вот что значит «любовь окрыляет»!
— Кстати! — воскликнул вдруг Костик. — Она там тебе еще какие-то шпоры по инглишу обещала принести. Подгоню!
— Wow! That's fine, that's fine! — «блеснул» я знанием английского. — Было бы здорово! Что ж, большущее thanks передай своей ненаглядной от меня!
— Слушай, «Молот»! Антоха! — предложил вдруг Костик. — А пойдем со мной!
Ха! Вот это поворот среди чиста поля!
— А это еще зачем? — удивился я. — Боишься, что твоя Маша опять ругаться будет, что редко в увольнения ходишь? Хочешь, чтобы рядом постоял?
— Да нет же! — запротестовал Костик. — Просто… просто не хочу передатчиком работать! Сам и передашь! И пойдешь…
— Не, брат! — рассмеялся я. — Зачем вам кузнец? Вам кузнец не нужен! Да и влом мне туда-сюда бегать.
— Какой кузнец? — не понял Зубарев.
Ах да! Точно! Не вышел еще фильм «Формула любви». До него еще лет пять… или шесть. Поэтому и не помнит Костик этой крылатой фразочки.
— Имею в виду: что я там, третьим лишним буду? — пояснил я. — Нетушки. Передай «спасибо» и достаточно. А я, если ты уж так хочешь, потом при тебе позвоню и поблагодарю твою Машу.
И тут кое-что произошло.
— Слушай, Зубарев! — раздался откуда-то сзади знакомый голос, растягивающий слова.
С лица влюбленного, готовящегося к свиданию, постепенно стало сползать счастливое выражение.
— Чего тебе? — нехотя повернулся Костик к Женьке.
— Зубарев! — подмигнув, ехидно начал Клячкин. — А ты даже не ревнуешь?
Костик нахмурился.
— Кого к кому?
— Как кого к кому? — деланно удивился Женька. — Свою ненаглядную. К нашему Молотову…
— А с чего бы это вдруг Костяну ревновать свою Машу ко мне? — вмешался я, глядя с неприязнью на давнего оппонента.
— Ну как? — продолжил Женька, рисуясь. — То ты, «Молот», какие-то «шпоры» у нее берешь. То по телефону ей звонишь. Теперь вот опять шпоры… Я бы твоем месте, — тут Клячкин повернулся к Костику, — заволновался…
Костик нахмурился. Прежнего замечательного настроения как не бывало. Еще недавно совершенно счастливый нахимовец теперь был чернее тучи.
— А ты, Клячкин, на моем месте никогда не будешь! — процедил Зубарев, глядя на него со злобой. — Даже думать забудь!
— Да мне-то что! — гнул свою линию совершенно попутавший берега наглец. — А вот другим твоя, походу, очень даже нравится. Я еще в сентябре заметил, как на нее второкурсник тот поглядывал… Никита, кажется… Прямо глазами раздевал. Зуб даю, он ее хочет…
И сделал очень неприличный жест. Совсем как-то тогда, в далеком будущем, в 2012-м, на праздновании моего пятидесятилетия…
Все. Приплыли. Суши весла.
— Паршивец! — прошипел Костик.
И кинулся на Клячкина.
— Ну? — спросил я, заходя в бытовку перед отбоем. — Кто на свете всех милее, всех румяней и белее?
Женька Клячкин, придирчиво рассматривавший в зеркале свою физиономию, от неожиданности дернулся.
— Ого! — насмешливо воскликнул я, подходя ближе. — Женек! Какая у тебя красивая штука на губе! Не подскажешь, откуда? Это уже вроде новая? Старая же подсохла…