Сергей Шиленко – Город Гоблинов. Гром II (страница 9)

— Тогда до темноты держу на засове, — сказал он. — После темноты стучите как условились.

Лев вышел первым, придержав створку щитом, чтобы не задеть Киру. У порога он привычно перехватил топор у самого конца рукояти — и сам себя остановил. Посмотрел на проход, вспомнил вчерашний столб и передвинул руку выше, ближе к обуху.

Ничего не сказал. Просто передвинул.

Мы вышли, и калитка закрылась.

Улица поднималась медленно.

Сначала шли кучно, потом растянулись: я впереди, Кира слева и на полшага сзади, Лев за ней со щитом на ремне, Степан замыкающим, с верёвкой через плечо. Савель ковылял в середине и всё время трогал стену ладонью, будто проверял, не подменили ли её за ночь.

Никто не спрашивал, зачем мы идём, и мне это нравилось. Вчера пришлось бы объяснять — и Льву, и Степану, и, может быть, самому себе. Сегодня мы просто шли делать то, что решили вчера, и весь разговор сводился к тому, кто где встанет.

Один раз, на середине подъёма, Лев всё-таки не выдержал.

— А если он там не один такой? — спросил он через плечо у Степана. — Ну, в смысле, если у них там ещё двое таких, как тот, у которого палаш?

— Тогда Гром провозится дольше, — сказал Степан.

— А если пятеро?

— Тогда провозимся все.

Лев подумал над этим шагов двадцать и больше не спрашивал.

Я его понимал. Он позавчера впервые видел, как я выхожу из-за камня в чужой шкуре, и до сих пор не решил, что об этом думать. Мне в его годы тоже всё время казалось, что если посчитать заранее, станет легче.

Не становится. Считать надо то, что видишь.

Улица здесь шла между двумя глухими стенами, и утренний ветер тянул снизу, от воды, вместе с запахом гари и соли. Под ногами была старая колея, стёртая когда-то тележными колёсами до гладкого камня, и по ней было скользко.

— Не по колее, — сказал я вполголоса. — Сбоку.

Все перешли на край.

У сушильных рам Борис со своими отделился.

Он сразу поставил человека на верхнюю точку — туда, откуда было лучше всего видно главный вход в храм.

— Не туда, — сказал Степан.

Борис повернулся.

— Мне что, не видно?

— Тебе видно. И тебя видно. — Степан подошёл и показал рукой вдоль улицы. — Оттуда, снизу, от рынка, он как на ладони. Он у тебя первый и ляжет.

Борис посмотрел вдоль улицы сам. Прищурился. Потом перевёл взгляд туда, куда показывал Степан. В просвет между двумя рамами, где столбы стояли гуще, а человек, сидящий за ними, видел дорогу, но не был виден с неё.

— Пересядь, — сказал он своему.

Тот пересел.

Вот и всё, что осталось от спора про половину после рынка. Человек стоял там, где ему показал Степан, а Борис шёл дальше по своему участку и пересчитывал остальных.

Савеля я оставил у выступа.

— Обратно пойдёшь как вчера, — сказал я ему. — По правой стороне, мимо той мастерской не суйся.

— Я тут посижу.

— Сиди. Только не под самой оградой.

Он отошёл за камень, устроился и достал из-за пазухи кусок хлеба — припасённый, судя по всему, ещё с вечера как раз на такое сидение.

Кира шла рядом со мной последние двадцать шагов до укрытия.

На ходу она подняла мою левую руку, посмотрела на пряжку, тронула свободный хвост ремня и отпустила.

— Не затянул.

— Нарочно.

— А, — сказала она. — Хорошо.

Я в ответ поправил у неё на боку ножны кинжала — они висели чуть назад, и при рывке она достала бы его на движение позже. Она подождала, пока я закончу, и сама подвигала рукоятью, проверяя.

Маску я не надевал. Рано было: снизу шли люди, и им незачем было видеть то, что я собирался показать другим.

Из-за выступа было видно, как всегда, много.

Двое часовых на верхней площадке главной лестницы. Пустая нижняя половина. Дверь внизу слева, узкий проход, прорезь с прутом.

И по дороге от рынка поднимались люди.

Их вёл Харен.

Я узнал его сразу. Сегодня меча при нём не было. Был чистый ворот, аккуратно подстриженная борода и та манера идти впереди чужой группы, при которой человек ни разу не оглядывается, потому что уверен: сзади всё в порядке.

За ним шли шестеро.

Взрослые. Двое из них — с рынка: одного я точно видел позавчера у навесов, он тогда оттаскивал свой ящик с прохода. Один нёс за спиной собственный мешок. Другой держал женщину под локоть, и она шла с ним, а не от него.

Это были не пленники. Ни верёвок, ни цепей; охранник шёл сбоку, пока не вмешиваясь.

Двое шли впереди почти вровень с Хареном и о чём-то его спрашивали, и он отвечал на ходу, не поворачивая головы. Один смеялся.

Я смотрел на них и понимал, зачем они идут.

Им предложили то же самое, что позавчера предложили мне. Силу — за то, чтобы сказать «да». Разница была только в том, что мне предлагали за мой же меч, а им — просто так, авансом. Потому, что их выкинуло в город, где каждый второй встречный сильнее них, и им нужно было хоть что-нибудь, сегодня, а не через неделю.

Я не мог сказать, что они дураки. Я стоял тут с полным резервом маны, с мастерством в кулаках и с чужим божественным клинком в кармане — и отказался. Они стояли с пустыми руками.

— Это те, о ком ты говорил? — шепнула Кира.

— Это те, кого ведут посвящаться.

— Они сами идут.

— Пока сами.

У первой ступени последний из шестерых отстал.

Он не побежал и не стал спорить. Он просто остановился, посмотрел вверх, на храмовую дверь, и не пошёл дальше. Так останавливаются те, кто до этой минуты шёл сам, — и вдруг увидел, куда именно пришёл.

Харен обернулся. Показал рукой на дверь и сказал что-то короткое.

Человек не двинулся.

Тогда охранник, шедший сбоку, шагнул к нему и ткнул древком между лопаток.

Не ударил. Толкнул — коротко, деловито, как толкают скотину, которая встала в проходе.

Человек качнулся вперёд и пошёл.

Я смотрел на это и понимал: ждать, как собирались, уже нельзя.

Если ждать, как собирались, — эти шестеро войдут внутрь. И тогда они окажутся между мной и теми, кого мне придётся бить, и между Кирой и дверью, которую ей надо держать. Внутри, в чужом помещении, где я не знаю ни стен, ни проходов.