Сергей Шиленко – Город Гоблинов. Гром II (страница 8)

Я снял куртку и набросил ей на плечи.

Кира подтянула ворот к шее и спрятала ладони под полы. Садясь ближе, упёрлась бедром в моё бедро и осталась так, хотя на лавке хватало места. Я обнял её за плечи. Она повернулась, поймала мой взгляд и медленно устроилась удобнее, уже всем боком ко мне.

Мы посидели так.

Потом я достал маску.

Она лежала у меня в отдельном кармане, свёрнутая, — тонкая, зеленоватая, на ощупь как кожа, которую слишком долго держали в руках. Кира выпрямилась и протянула к ней руку, но на полпути передумала и вместо этого положила ладонь мне на щёку.

— Сначала этого покажи, — сказала она. — Перед тем как спрячешь.

Я повернул голову к её пальцам и поцеловал ладонь. Она не отняла руки. Большой палец скользнул по моей щеке к уголку рта, и я на секунду забыл о маске, которую держал.

Она усмехнулась, но руку не убрала.

— Я не благословляю.

— А я не спрашивал.

Я потянул её к себе. Кира подалась, положила голову мне на плечо и спрятала холодные пальцы в моей ладони. Я растёр их большим пальцем; она устроилась удобнее и потянула куртку на нас обоих. С утра мы успели обойти храм и приготовить весь заход, а теперь впервые за день я перестал высматривать места, куда когда-нибудь шагну.

Когда я потянулся за маской, Кира придержала меня за ворот, подняла голову и сама коротко поцеловала. Отпустила не сразу.

— Теперь показывай.

Я развернул маску перед ней.

— Надену на подходе. За углом, где меня не видно снизу.

— А снимешь?

— За дверью. Когда закроемся. — Я посмотрел ей в глаза. — Сначала позову: «Дверь». Ты — «На себя». Потом сниму.

Она провела пальцем по краю маски и отпустила её.

Я примерил её тут же, при ней, отойдя на два шага в тень.

Кожа легла на лицо и стянула его к скулам, стало жарко, и Кира, стоявшая передо мной, невольно отвела взгляд — не от страха, а оттого, что смотреть в чужое лицо, зная, что оно моё, оказалось неприятно.

— Дверь, — сказал я своим голосом.

— На себя. — Она посмотрела опять: в лицо, потом выше, туда, где стоит имя. — А над тобой опять «Безликий убийца №6». Как в первый раз.

— Значит, при чужих я Шестой. Степану со Львом скажу утром.

— Вот, — сказала она. — Так лучше.

Я снял маску, и она снова затвердела в руках, и я убрал её в отдельный карман, у самой руки, чтобы не путать ночью со свёрнутой тканью.

Последним я проверил кристалл.

Вынул, поднёс к лампе, вызвал описание.

Кристалл маны. 500/500.

Полный. Он лежал у меня с той ночи, как мы взяли склад, и я не потратил из него ни единицы — ни на тренировку, ни на то, чтобы покрасоваться перед Кирой во дворе.

Кира взглянула на камень и кивнула, и я завернул его обратно в мягкую тряпку и убрал во внутренний карман.

Потом мы поели то, что осталось от общего котла, с хлебом, и легли.

Кира устроилась на своём месте у стены, я на своём, рядом, и последнее, что я услышал перед сном, был голос Дениса. Он на полдвора объяснял кому-то, что с его коленом лестница — это не преграда, а личный враг.

Проснулся я от того, что Кира затягивала ремень.

Было ещё серо. В дальнем конце двора кто-то раздувал угли, и по стене ходили красноватые отсветы. Моя куртка висела на краю лавки: обшлаг Кира успела отскрести, пока я спал, и он был ещё сырой и светлее остальной ткани. Кира сидела рядом, продевала конец ремня в пряжку и смотрела на меня.

— Ну что, страшный, — сказала она. — Показывай дорогу.

Я сел и первым делом открыл своё.

Мана: 700/700.

Полная. После позавчерашней проверки меча Идентификацией запас уже восстановился без кристалла. Вчера на разведке магию я не тратил.

Дальше я проверил руки.

Перчатки лежали на лавке, под курткой. Я надел их и затянул ремни по кисти, как всегда, а потом ослабил и перевязал иначе: узел не в конец, а с запасом, чтобы свободный хвост оставался длинным и выходил из-под пряжки.

Позавчера на рынке я проделал это второпях, за каменной тумбой, когда на меня уже шли. Псевдоплоть не растягивает кожу и не подгоняет чужое железо под себя: она просто становится вторым слоем, и рука в ней толще. Если бы я затянул ремни намертво, я бы их не расстегнул и не надел перчатки поверх формы — а перчатки мне нужны именно поверх, потому что бьют они, а не серая оболочка.

Я проверил дважды: снял, ослабил, надел, затянул. Хвосты выходили свободно.

Потом перебрал карманы.

Правый нагрудный — карта ножа. Левый внутренний — карта Меча Порогов и кристалл, завёрнутый в тряпку. Отдельный карман у самой руки — маска. Четырнадцать чистых карт одной стопкой, перетянутой ремешком.

Лада вышла из мастерской, когда я перебирал карманы, и остановилась рядом, вытирая руки.

Я поднял голову:

— Ну?

— Не горит, — сказала она. — Ночью потел, под утро перестал. Пил сам.

— Значит, донесли.

— Значит, донесли. — Она сунула тряпку за пояс. — Полос у меня теперь на двоих. Если приведёшь третьего, будешь рвать свою рубаху.

— Я вчера две карты за них отдал.

— Вот и хорошо. Значит, понимаешь, во что это встаёт.

Она ушла обратно, и в дверях столкнулась с Кирой, которая несла воду, и обе разошлись боком, не сказав друг другу ни слова. Кира придержала ей дверь локтем и прошла с кружкой к раненому.

Денис доковылял ко мне с готовой лямкой.

— Держи. Дошил.

Он поставил готовую сумку на лавку. Я взялся за новую лямку и потянул. Держала.

— Ты сам-то куда? — спросил я.

Он посмотрел на своё колено с таким выражением, будто колено ему только что нахамило.

— Я никуда. Я буду сидеть тут и злиться. — Он хлопнул ладонью по сумке. — Вернётесь — покажешь, что ещё у тебя отвалилось.

— Пока только чувство меры.

— Оно у тебя первым и отвалилось.

Орден открывал калитку сам.

Он не спрашивал, куда мы идём. Он вообще с той минуты, как мы вернулись с рынка с ранеными и мешками, стал задавать меньше вопросов и больше смотреть.

— Вернётесь к полудню? — спросил он.

— Не знаю.