Сергей Шиленко – Город Гоблинов. Гром II (страница 11)

— Закрыть боковую! — сказал он.

Он не заорал. Сказал ровно и быстро — как человек, привыкший, что его слышат с первого раза, и уже понявший, что дверь сейчас важнее меня.

Я убрал карту в карман и застегнул клапан.

Послушник — молодой, без оружия, в тёмной рубахе до колена, побежал через двор к левому углу. Он бежал хорошо, налегке, и добежал бы шагов за восемь.

На шестом он налетел на щит.

Степан вышел в проём ровно настолько, чтобы занять его плечом и краем щита, и стоял, упёршись в косяк. Послушник ударился в железную оковку, отлетел на задницу и сел. Он посмотрел на щит снизу вверх — довольно долго, секунды две, и попятился на руках.

Харен обернулся на этот звук. И вот теперь я увидел, как у него изменилось лицо. Не от страха, а от того особого раздражения, которое бывает у человека, когда он в третий раз тянет на себя дверь, а её держат снаружи.

— Там тоже заперто, — сказал я и пошёл вверх по лестнице.

Двенадцать шагов у меня было. На девятом они начали сходиться.

Их было шестнадцать: двенадцать обычных гоблинов и четверо тех, что покрупнее, в наручах и со щитами, — этих я про себя сразу отделил, потому что они двигались по-другому.

Шесть копий пошли на меня прямо, растягиваясь в линию поперёк верха лестницы. Четверо с короткими тесаками держались за ними. Двое стрелков остались на правых площадках, и один уже опустил лук, выбирая, куда стрелять — в меня или вниз, по людям.

А четвёрка в наручах не пошла вперёд вообще. Они сдвинулись вправо, к ограде, и встали так, чтобы, когда я поднимусь на ровное, у меня за правым плечом были они, а перед лицом — шесть наконечников.

Это было умно. Так и нужно было делать.

Я не пошёл на ровное.

Вместо последней ступени я шагнул влево, к первой колонне, и оказался за обломком капители.

Три ближних копья ткнули туда, где я только что был. Одно зацепило край камня и соскользнуло. Второе прошло поверху.

Третье легло на плиту рядом с обломком, и я наступил на древко.

Гоблин дёрнул к себе — я стоял на копье всем весом, и дёрнул он себя. Его развернуло, он подставил плечо, и я вышел из-за камня и ударил.

Накладка перчатки вошла ему под ухо. Кость там тонкая. Он пошёл вбок, не успев выпустить своё копьё, и я, уже не глядя, вбил в висок другую.

Он ещё секунду стоял, потом сложился.

Я получил двенадцать очков, и строка была короткая, привычная — я её почти не читал. Я слушал, что делается справа.

Справа четвёрка не двинулась.

— Держи край! — крикнул кто-то из них своим.

Я нырнул обратно за камень, потому что второе копьё уже шло.

За колоннами, слева, Лев поднял руку и махнул людям:

— Сюда! Вниз, по левой!

Он не стал объяснять им, кто он и зачем. Он показал направление и встал так, чтобы им было видно его топор.

Люди сначала не двинулись. Это всегда так: те, кого построили, не расходятся от одного слова. Потом тот, который держался за лямку, отпустил её и пошёл. И тогда пошли остальные.

Охранник с древком развернулся им в спину, и Лев шагнул навстречу — не рубя, просто занимая проход телом и железом. Охранник остановился. Шестеро прошли за колоннами и ссыпались вниз по левому краю лестницы; один по дороге потерял сапог и не стал возвращаться.

За капителью мне дали три вдоха.

Я их потратил.

Первое: снял перчатки.

Это неудобно делать быстро, и я это делал не быстро — я расстегнул обе застёжки, стянул одну, потом вторую, и положил обе на выступ камня, накладками вверх, чтобы потом сразу взять правильно.

Второе: форма.

Пятьсот маны ушло разом, будто из бочки выбило пробку. Сначала холод по рукам, от кистей к плечам, потом по спине, потом всё вместе — и я стал больше.

Не выше. Шире и толще: поверх меня легла своя кожа, серо-стальная, гладкая, чуть жёстче на суставах. Через неё я чувствовал плиту под ногой, чувствовал камень боком — но чувствовал, как через плотную одежду.

Третье: перчатки обратно.

Ремни я вчера распустил до конца, и теперь они сели поверх новых кистей почти в упор. Свободные концы остались короткими, на палец. Я перехватил правую, потянул, проверил, что накладки не съезжают по костяшкам, и сжал кулак.

Держало.

Через двор, из щели у боковой двери, на меня смотрела Кира.

Отсюда она видела только мою спину и плечо, выходящее из-за колонны, — и это плечо стало другим. Она видела форму позавчера на рынке, и я знал, что она всё равно ищет глазами не плечо, а руку.

Я поднял левую и коротко, дважды, повёл ладонью вниз.

Держать проход.

Она убрала лицо от щели.

Копьё ударило в камень у моего бедра, и я вышел из-за капители.

В форме всё делается иначе — не быстрее, а с другим запасом. Первый из четвёрки в наручах встретил меня как надо: коротким шагом, накрывшись щитом, с ударом сверху вниз по наружному плечу.

Он попал.

По оболочке прошла борозда — я услышал этот звук изнутри, будто лезвием провели по толстой коже. Плечо дёрнуло. Но рука осталась рукой, и я вошёл под неё, как вошёл бы и без формы, — только теперь мне не нужно было гадать, что будет, если он всё-таки достанет.

Я вбил перчатку ему в бок, под нижнее ребро, и, когда его сложило, добил в затылок.

Он весил немало, но это был уже вес мешка, а не противника.

Второй заходил справа и держал щит слишком высоко. Я взял его за верхний край и потянул через себя — не поднял его в воздух, я его развернул. Он шагнул, чтобы не упасть, — и встал ровно перед своими: двое с копьями оказались у него за спиной, и он им эти копья закрыл.

Пока он выпрямлялся, я выбил ему колено ногой и закончил перчаткой.

Третий оказался лучше первых двух. Он не полез на меня фронтом. Он дождался, пока я освобожусь, и коротко ткнул под бок — не размахом, а тычком, как тычут те, кто дерётся не первый год.

Я закрыл линию локтем.

Лезвие прошло по оболочке предплечья и содрало полосу. Я почувствовал, как слой в этом месте стал тоньше, и запомнил: в это место ещё раз получать нельзя.

Он отдёрнул руку для второго тычка, и на этом движении подбородок у него оказался открыт.

Я вбил перчатку под челюсть. Он рухнул на спину, ещё цепляясь за рукоять; второй удар в висок разжал пальцы.

— Наверх! Наверх его! — крикнул четвёртый и не пошёл.

С галереи, слева, раздался железный стук.

— Шестой!

Степан стоял в щели, и щит у него ходил ходуном: двое с тесаками, те самые, которых командир отправил в обход по галерее, добрались до боковой двери и били по щиту с двух сторон. Он не кричал, чтобы его спасали. Он крикнул, чтобы я знал, где они.

Я развернулся и пошёл вдоль колонн.

В галерее под сводом было тесно. Тесно — это ко мне: там, где нельзя развернуть тесак на полную, короткая дистанция моя.

Первый услышал шаги и повернулся. Я поймал его руку у запястья и ударил в лицо — раз, второй раз уже мимо лица, в шею, потому что первый удар развернул ему голову.

Второй успел ударить. По правому предплечью. В то же место.