Сергей Шиленко – Город Гоблинов. Гром II (страница 13)

— Идёт! — сказала она.

Харен, проскользнув обратно из арки вдоль дальней стены, рванул к боковой двери.

Он выбрал правильно и поздно. Правильно — потому что во внутреннюю арку я мог за ним пойти, а через служебный ход, мимо Киры, вниз, к рынку, я бы его уже не догнал. Поздно — потому что я успел развернуться, а он был всё ещё в двадцати шагах от двери.

И потому что дверь была не его.

Он добежал. Он был не медленный человек, этот Харен, и он вцепился в открытый край створки правой рукой, чтобы рвануть её на себя и протиснуться.

Кира потянула створку на закрытие.

Она не пыталась захлопнуть её ему по пальцам, она вообще не делала ничего красивого — она просто повисла на своей стороне всем весом и потащила полотно к косяку.

Рукав ушёл в щель и там остался.

Харен дёрнул. Створка была тяжёлая, и Кира держала её не руками, а телом, упираясь пяткой в порог. Он дёрнул второй раз, зацепившись плечом за косяк, и ткань поехала по шву.

— Пусти! — сказал он ей.

И это было, наверное, самое глупое, что он мог сказать.

Он рванул в третий раз. Рукав лопнул. Харен вывалился назад, во двор, с голым предплечьем до локтя и с полосой тёмной ткани, оставшейся зажатой в щели между створкой и косяком.

На этой полосе, у самого края, блестел кусок его храмового знака.

Он не стал ничего подбирать. Он развернулся, увидел, что от меня его отделяют пятнадцать шагов пустого двора, и побежал к внутренней арке.

— Там тоже дверь закроешь? — крикнул я ему вслед.

Он не ответил. Он бежал так, как бегают мужчины под сорок, которые давно не бегали: локти прижаты, голова вперёд, и всё равно быстро.

Внизу, у колонн, Лев засмеялся — коротко, на выдохе, потому что дышать ему было ещё нечем.

Кира высунулась в щель и посмотрела на меня через весь двор. Отсюда я не видел её лица, только пятно и волосы.

— Цел? — спросила она.

— Цел.

Я подошёл к створке и вытащил из щели зажатую ленту. Ткань была плотная, добротная, знак на ней держался на двух нитках. Я сунул её в карман, к пустышкам. На что сгодится кусок чужого знака, разберусь потом.

Степан отступил, освобождая мне проход, и снова занял нишу.

— Наружная лестница? — спросил он.

— Стой здесь. Не пускай никого ни туда, ни оттуда.

Я повернулся к внутренней арке.

Она была шагах в двадцати: высокий проём, за ним темнее, чем во дворе, потому что там начинался коридор между колоннами. Харен уже нырнул туда и там, внутри, что-то кому-то сказал.

Ему ответили.

Оттуда, из темноты под сводом, донёсся звук, который я услышал ещё до того, как увидел их: короткое звяканье железа о железо, в один такт.

Восемь раз.

Из арки вышли восемь хобгоблинов.

Они были не выше тех, кого я только что разложил по двору, и щиты у них были меньше, и оружие короче. Но шли они одинаково — парами, плечо к плечу, и первый, выходя, сдвинул с дороги пробегавшего мимо Харена, даже не посмотрев, кого сдвигает.

Потом он встал поперёк прохода.

Глава 5

— Не наступай на карту, — сказал я Льву.

Он стоял в трёх шагах от меня, у колонны, и под подошвой у него блестела металлическая пластинка. Он отдёрнул ногу, посмотрел вниз и присел.

Восьмёрка в арке не двигалась.

Это было самое неприятное в них — не то, как они вышли, а то, что, выйдя, они остановились и стали ждать, пока я подойду. Никто из них не сделал лишнего шага, чтобы первым воткнуть в меня железо. Они перекрыли проём и стояли.

Мне это было на руку: пока они стоят, люди успеют уйти.

— Степан на месте? — спросил Лев, поднимаясь с картой.

— На месте.

За моей спиной Степан упирал край щита в правый косяк боковой двери, а Кира отступила за полотно, придерживая его изнутри. Через открытую створку тянуло холодным воздухом нижнего прохода.

Люди уходили.

Шестеро, которых Лев погнал по левой стороне, спустились до поворота и там сбились в кучу — их видно было с верхних ступеней, шесть спин и одна босая нога. Потом от них отделился один и пошёл обратно вверх.

Он дошёл до меня и схватил за запястье.

— Спасибо, — сказал он. — Слушай, спасибо, я думал…

У него были влажные пальцы, и он держал крепко. Он сжимал мою перчатку — не мою руку, а перчатку, накладку над костяшками, на которой было мокро и красно, и, судя по всему, понял это только сейчас.

Он разжал пальцы.

— Там вниз, — сказал я и повернул его за плечо к лестнице. — Иди.

— Я не про сегодня даже, — сказал он, не двигаясь. — Мне вчера сказали, что, если я не пойду, меня всё равно приведут. Я и пошёл. А вон Тошка вообще сам…

— Иди, — повторил я. — Внизу у поворота люди с палками, они свои. Скажешь, от Шестого.

Он пошёл.

Лев подхватил его под локоть и повёл. Через десяток шагов он вернулся один.

— Ушли, — сказал он. — Борис их у поворота примет. — Он глянул на двор, на разбросанные древки, на четверых в наручах, лежавших в разных его концах. — Слушай. Их же шестнадцать было.

— Было.

— Я считал, — сказал он. Он не хвастался за меня и не восхищался; он именно считал, стоя внизу у колонны, пока держал проход людям, и теперь ему надо было куда-то деть это число. — Я в свой первый день от двоих на стену лез. От двоих, Шестой.

— Карты, — сказал я.

Он моргнул, полез в карман и вытащил три пустышки, отдал мне разом, стопкой. Я убрал их к своим, в тот карман, где их было четырнадцать, и застегнул клапан.

Теперь семнадцать.

Двор был мой. Люди ушли, дверь держала Кира, и шестнадцать противников лежали там, где рассчитывали положить меня. Я вытер перчатки о сорванный с копейщика плащ и пошёл к арке.

Я стоял за каменным косяком арки, сбоку, там, где меня не доставало ни одно из восьми коротких лезвий, и позволил себе десять секунд.

Четыре свободных очка висели у меня в углу зрения с того момента, как я закончил стрелка у ограды. Всё время, пока Лев уводил людей, а я собирал карты, я их не трогал: очки не прибавляют силы, пока ты не остановишься и не положишь их куда следует, а останавливаться посреди двора я не собирался.

Сейчас за мной никого не было, передо мной был камень, а восьмёрка стояла и ждала.

Три очка я положил в силу. По одному, пережидая короткую ломоту, чувствуя, как становлюсь с каждым разом немного больше. Желудок взвыл от голода; я пообещал ему еды. Потом.

Двенадцать стало пятнадцать. Потолок я выкупил ещё в тот вечер, когда мы вернулись со склада, за сотню очков, сидя у стены в мастерской, и с тех пор всё, что в него шло, шло по одному. Второй диапазон Силы кончался на пятнадцати — сейчас он заполнился до края разом.

Это не то, что чувствуешь мышцами. Мышцы у меня были те же самые. Но когда я сжал перчатку, кулак сжался не так, как он сжимался минуту назад, — плотнее, до конца, будто в ладонь наконец влезло то, что раньше не влезало.