Сергей Шиленко – Город Гоблинов. Гром II (страница 5)

— Под ребро. Обеими руками держи.

Денис не попал с первого движения — остриё скользнуло по ремню. Он перехватил рукоять, упёрся здоровой ногой и вогнал клинок. Я удерживал противника, пока тот не обмяк, не касаясь меча перчатками. Только тогда мы со Степаном опустили тело.

Внимание! Получено 7 Очков Системы.

Внимание! Получено 7 Очков Системы.

Внимание! Получено 7 Очков Системы.

Уровень: 11 (119/220 Очков Системы).

Мне — двадцать одно. Денис смотрел в своё окно и тяжело дышал.

— Четыре, — сказал он. — Получил.

Он вытер ладонь о штанину и снова ухватился за рукоять; Кира помогла извлечь меч, придерживая его руки.

— Уже твои. — Я отодвинул тело от порога. — Дальше будем добирать. Не сиди с одним ударом: со Львом движение отработаете, только колено не крути.

Он кивнул, не поднимая глаз. Четыре ОС ногу не вылечили и бойцом его не сделали. Но теперь он не только ждал, когда остальные вернутся.

Я выдохнул и расправил пальцы. На перчатке темнела чужая кровь; обе руки слушались, ноги стояли крепко. Кира стояла возле Дениса, придерживая его за плечо. Я кивнул ей: всё. Четверо уже никуда не войдут.

Степан вернулся к повороту за выпавшим ножом. Принёс, вытер и отдал Денису вместе с ремнём.

— Не успел далеко. Хорошо, что обойти послал.

Я вытер перчатку о рубаху убитого и отступил, освобождая проход.

Кира вышла из калитки. Она держала кинжал, но не опускала руку, а несла его вдоль бедра, как человек, который не собирается им пользоваться, но и убирать не спешит.

Она подошла к старшему и присела. Кончиком щепки, подобранной тут же у стены, подцепила из-за его пояса кожаную полоску и подала мне, не касаясь пальцами.

— На всякий случай.

Я взял. Полоска была кожаная, мягкая, на ней тиснением — тот же знак с открытым проходом, и три строки — не такие царапины, как в ларце Резчика. Эти Язык Системы мне не переводил.

Бляху я поднял сам. Она была медная, тяжелее, чем выглядела, с вырезом посередине.

Потом я прошёл по всем четверым.

Это заняло меньше времени, чем сам бой. Пояса, за пазухой, голенища. У старшего — тряпица с сушёным мясом и три мелкие монеты. У второго — ничего, кроме собственного копья. У третьего нож и обрывок ремешка. У четвёртого пусто.

Ни одной карты.

Я постоял над последним, проверяя, не подвернулось ли что под тело, и не нашёл. Так бывает чаще, чем хочется: не с каждого что-нибудь остаётся, и никакого правила на этот счёт я за все дни не вывел. На рынке я поднял пять карт, а здесь с четверых — ни одной.

Оружие их я тоже оставил лежать. Короткие клинки были обычные, ковка грубая, у одного щербатое лезвие; за такое в этом городе не дадут даже кружку воды.

За спиной хлопнула дверь мастерской.

Савель вышел на шум, на ходу вытирая руки о штаны, увидел четыре тела и остановился. Потом посмотрел на бляху у меня в руке.

Он подошёл ближе. Прищурился — он всегда щурился на мелкое и отодвигал его от лица на вытянутую руку.

— Дай.

Я дал.

Савель повернул бляху к свету, провёл большим пальцем по вырезу, и лицо у него стало другое — не удивлённое, а вспоминающее.

— Не надпись, — сказал он. — Вырез.

— Что?

— Вырез такой. — Он показал пальцем. — У них у всех такие, у кого пропуск в служебную часть. Я эту форму видел. Вот такую же, с дыркой посередине и уголками.

— Где?

— У боковой двери. Со стороны водостока. — Он вернул мне бляху. — Я там четыре дня работал, когда у них слив забило. Наружу выходил один с корзиной, у него на поясе висело вот это.

Я закрыл бляху в кулаке.

Стена храма с той стороны, куда никто не смотрит, потому что все смотрят на главную лестницу. Дверь, к которой ходят с корзинами. Человек с пропуском, который открывает её изнутри и который однажды при Савеле вышел наружу.

— Покажешь откуда, — сказал я.

Савель посмотрел на тела и поджал губы.

— Внутрь я не ходил, — сказал он сразу, чтобы не ждать, пока я спрошу. — Что там за дверью — не знаю. Я снаружи стоял, у стока.

— Покажешь, где стоял. Внутрь сейчас не полезем.

Тела мы оттащили в сторону, за поворот, к стене выгоревшего дома, где проход расширялся и где их не пришлось бы переступать каждому, кто выйдет из калитки.

Четвёртого несли мы со Степаном: он взял за ноги, я за плечи, и мы пронесли его двадцать шагов и положили у обгоревшей стены.

— Утром закопаем, — сказал Степан.

— Или их заберут.

— Или заберут.

Во дворе тревоги так и не подняли. Орден задвинул засов, посмотрел через щель, что снаружи чисто, и вернулся к своим бочкам. Двое его работников отнесли в мастерскую воду. Лада не выходила вовсе — у неё на доске лежал человек с рынка, и он был ей интереснее, чем четыре гоблина.

Записку я оставил Денису.

— Убери куда-нибудь, — сказал я, кладя её на лавку рядом с ним. — Только не в общую кучу.

Он развернул, посмотрел на строки, потом на знак.

— Я это не прочитаю.

— Я тоже. Пусть лежит здесь. Со мной ей ходить незачем.

Он сунул полоску под доску, на которой держал инструмент, и придавил точильным камнем.

Бляху я убрал в карман. За крышами уже краснело, и разглядывать незнакомую дверь в сумерках я не собирался.

— На свету покажешь, — сказал я Савелю. — С утра.

Он сразу кивнул. Пока я умывался у бочки, Кира отнесла Ладе чистую полосу и вышла, разминая затёкшие пальцы. Я подвинул ей миску, которую оставил Орден. Она села рядом на ступень и ела молча; через несколько минут положила ложку поперёк пустой миски и привалилась ко мне плечом.

Ночью я проснулся, когда раненый попросил пить. Лада подала ему кружку, дождалась, пока проглотит, и велела всем лежать тихо. Больше я до рассвета не просыпался.

Наутро, в шестой день, Лада позволила раненому приподняться на локте. Кира подала ему кружку и не сразу отпустила. Он обхватил кружку обеими руками.

— Держу, — выговорил он.

Она разжала пальцы, посмотрела на меня и улыбнулась — коротко, одними губами. Потом забрала сумку. Мы донесли его не зря. Савель ждал нас у калитки.

Наверх мы пошли не к рынку, который остался ниже мастерской, а по верхней улице: короткий проход, потом влево и вверх, мимо пустого ряда сушильных рам, где когда-то развешивали то ли сети, то ли шкуры, а теперь торчали только столбы с перекладинами и обрывками верёвок.

Савель шёл первым.

Он шёл как человек, который знает эту улицу ногами. На повороте он привычно взял ближе к левой стороне — туда, где раньше стояла какая-то мастерская с широким порогом, — и вдруг остановился.

— Не туда, — сказал он и перешёл на правую сторону.