Сергей Шиленко – Город Гоблинов. Гром - I (страница 24)

Он побежал по дуге. Я услышал, как он сорвался с места.

И вошёл в копьё.

Копьё — это рычаг. Человек, который держит рычаг двумя руками, силён на конце и слаб у своих кистей. Я взял древко чуть выше его переднего кулака, не за наконечник и не за середину. Ухватился там, где оно уже принадлежало ему, и рванул поперёк — не на себя, а вбок и вниз.

Он поехал за своими руками.

Пока он переставлял ногу, я ударил пяткой ему в бедро, снаружи, по мышце. Нога подломилась. Он опустился на одно колено, всё ещё не выпуская древка, и в этот момент мне стало удобно.

Я отпустил копьё, перенёс вес и ударил его правой — раз, в переносицу, и второй раз, когда голова уже уходила, в висок.

Он лёг лицом на обод колодца и сполз.

Четыре.

Крикливый добежал.

Он был последним и понимал это, поэтому шёл не как убийца, а как тот, кому надо проскочить; нож он держал перед собой, будто это могло меня остановить.

Я встретил его на встречном шаге. Левой в корпус, под рёбра — он сложился пополам, и воздух вышел из него со звуком рвущейся тряпки. Правой в голову, сверху вниз, по затылку.

Нож звякнул о камень.

Пять.

Я постоял, опустив руки, слушая. Дышал ровно; сердце шло быстро, но не колотилось. Внутри было то холодное и ясное, что всегда приходило после третьего-четвёртого боя за вечер: усталости ещё нет, «Марафонец» своё отрабатывал, а осторожность уже не мешает.

Никто больше не бежал.

Я вызвал строчки только теперь.

Пять коротких сообщений, одно под другим, и общее внизу.

Уровень: 3 (45/60 Очков Системы).

Двадцать пять за пятерых — по пять за каждого, значит, все второго уровня. До перчаток ради этих очков пришлось бы добивать ножом. Сегодня на кулаках осталась кровь, а в окне — всё, что причиталось.

Я убрал окно.

— Кира, — позвал я, не оборачиваясь. — Иди по середине улицы. Кинжал не убирай.

Она вышла из-за выступа не сразу — секунд через пять, и шла именно так, как я сказал: по середине, обходя тела не по краю у стены, а по открытому. Губы у неё побелели, лицо было собранное; ступала она аккуратно, как по грязи.

Кира переступила брошенное копьё и остановилась возле меня.

— Я только до десяти досчитала, — она показала кинжалом назад. — Думала, дольше будешь.

— Хорошо считаешь, — я отодвинул ногой древко от края колодца.

Кира посмотрела на мои руки, потом мне в лицо. Уголок её рта дрогнул.

— Предупреждай в следующий раз. Я бы хоть отвернулась.

Я усмехнулся и наклонился над колодцем.

— Мне вчера одного мёртвого хватило, — она поджала губы, глядя на гоблина у обода. — На всю оставшуюся жизнь.

И тогда снизу, из-под плиты у бокового лаза, заскрежетало.

Не камень. Железо по камню, коротко и часто, и вместе со скрежетом — голос.

— Эй! Эй, наверху!

Человеческий.

Я упёрся ладонями в обод и заглянул глубже.

Колодец был неглубокий, как такие и бывают: метра три с небольшим до нижней опоры. В стене шли скобы — старые, но толстые, вбитые накрест. На боковой площадке ниже обода стояла лампа с закрытым стеклом, и фитиль в ней горел низко и ровно, и в этом свете я увидел человека.

Он уже добрался до верхних скоб, но дальше не шёл: висел, вцепившись обеими руками в железо, а правой стопой упирался в трубу вдоль стены. Он был плотный, в разорванной рабочей куртке, лысый, с седой щетиной на висках. Лицо посерело от натуги.

— Савель? — спросил я.

— Савель, — сказал он, и голос сорвался. — Ты кто?

— Тот, кто тебя вытащит. Держись, не перехватывайся.

Я перекинул ногу через обод, чтобы лечь грудью и посмотреть глубже.

И увидел, что он там не один.

Слева от него боковой лаз выходил на площадку в полуметре ниже обода. Под съехавшей плитой, в щели между камнем и этой площадкой, шевелилось. Плита придавила обоих поперёк пояса — мелких, раза в полтора меньше тех, что лежали у меня за спиной. Один был близко и уже вытянул руку; когти скребли по скобе в ладони от савельевых пальцев.

Второй, глубже, только поворачивал голову и разевал пасть.

Савель поджал ногу и переставил хват выше.

— Оно меня достанет, — сказал он спокойно, как о погоде. — Раньше не доставало.

Кира опустилась на колени с другой стороны обода. В её руке уже был кинжал.

— Я вижу голову, — сказала она.

Глава 11

— Не двигайся, — сказал я Савелю. — Хват не перекладывай. Ногу оставь, где стоит.

— Да уж стою как умею.

Я снял сумку, поставил у обода и вытянул верёвку. В бухте оставалось метров шесть — для неглубокого колодца хватало.

Тумба у горловины колодца была вытесана вместе с ободом, старая, с забитыми в неё железными штырями. За такую можно было заводить.

— Кира.

— Я вижу, — повторила она, не поднимая головы.

Она смотрела не на меня и не на Савеля, а вниз, на ту руку. Лицо у неё было очень неподвижное.

— Голова доступна? — спросил я.

— С этой стороны — да.

— Тогда убери его. Только не лезь в щель. Оставайся на ободе, работай сверху вниз.

Она кивнула.

Я завёл верёвку за тумбу, оставляя Киру сбоку в поле зрения.

Я слышал.

Слышал, как она переступила, ища упор; как скрипнула подошва по мокрому камню; как она коротко, сквозь зубы, выдохнула и сказала себе что-то одним слогом. Потом стало тихо — по-настоящему тихо, и в этой тишине раздался мягкий, вязкий звук, который ни с чем не спутаешь, и сразу за ним скрежет когтей по железу оборвался.

— Есть, — сказала Кира.

Голос у неё был ровный, а дыхание — нет.

— Второй?