Сергей Шиленко – Город Гоблинов. Гром - I (страница 23)

Я шагнул с открытого места за выступ стены и увидел его первым.

Из-за поворота выскочил человек. Взрослый, в такой же грубой рубахе, как у багорщиков, только без передника; левая щека у него была рассечена от скулы вниз, и вся эта сторона лица блестела чёрным в сумерках. В кулаке он сжимал обрывок ремня — просто обрывок, ни к чему не прикреплённый, и бежал с ним так, будто это было важно.

— Наш! — сказал лысый.

Засов пошёл из гнезда.

Человек добежал до ступени перед решёткой, попал ногой мимо и начал падать вперёд. Я поймал его за плечо и за ворот, погасил падение и развернул — не к решётке, а к выступу, где стена закрывала от боковой улицы.

Он вцепился в меня обеими руками. Дышал так, что говорить не мог, только тянул воздух и смотрел мне куда-то поверх головы — увидел, наверное, и всё равно не отпускал.

Пальцы у него были мокрые. Не от крови — от воды: рукава мокрые до локтя, и подол тоже, и сапоги оставляли на камне тёмные следы. Он работал в воде и убежал из воды.

— Кто за тобой? — спросил я.

Он мотнул головой в сторону улицы.

— Сколько?

— Пять, — он выдавил это и сразу закашлялся. — Пять или шесть. Савель в колодце. Я не вытащил.

Кира уже была рядом. Сама, без команды, подхватила его под локоть с другой стороны и потянула вдоль стены к открывающейся решётке.

— Живой он? — спросил я.

— Кричал ещё.

Этого было достаточно.

Я отпустил его. Кира повела его последние шесть шагов, лысый распахнул створку ровно на ширину плеча, и двое с баграми втянули человека внутрь так быстро, что я даже не заметил, кто из них его взял.

Створка пошла обратно.

— Внутрь! — лысый протянул руку к Кире.

Кира не взяла протянутую руку и вернулась за каменный выступ. Обе фляги глухо стукнулись в её сумке.

Створка стукнула. Засов лязгнул.

Я не стал смотреть, что там у них за спиной. За углом уже было слышно не только бег, но и голоса: короткие, лающие, с тем захлёбывающимся подвыванием, которое у них обозначает азарт погони.

Стоять здесь я не собирался.

Здесь у меня за спиной была запертая решётка, справа ступени, слева десять шагов открытого двора. Если они выкатятся сюда всей пятёркой, им будет где разойтись, а у меня за спиной — стена, и Кира где-то в этом дворе.

А в двадцати пяти шагах от нас, за поворотом, улица сужалась: там едва разошлись бы трое. Их цепь растянулась вдоль неё.

— За выступ, — сказал я Кире. — Поглубже. И не выходи, пока не позову.

Она уже двигалась.

Я подтянул сумку за спину, застегнул клапан и сжал кулаки. Кожа у перчаток была чужая, разношенная, но за вчерашний день села по руке; ремни я перетянул ещё утром, на одно отверстие туже, и накладки садились на костяшки намертво. Теперь нож не требовался даже для добивания.

Пятеро в узкой улице.

Не пятеро в ряд — пятеро цепью, растянутой шагов на десять, потому что они бежали за одним человеком и торопились каждый сам по себе. Между первым и последним будет две-три секунды. Это не строй. Это очередь.

Я вышел к углу так, чтобы выступ был у меня за правым плечом.

И пошёл.

Первого я встретил на выходе из-за выступа.

Он бежал впереди всех, шагах в четырёх от поворота, с дубиной на плече, и голова у него была повёрнута назад — он что-то кричал остальным, торопил или делил добычу заранее. Он увидел меня в тот момент, когда я уже входил в его шаг.

Ему хватило времени только на то, чтобы начать снимать дубину с плеча.

Я ударил под этот замах, изнутри, левой, в скулу. Голова мотнулась в сторону и назад, ноги ещё шли вперёд. Он начал заваливаться боком, и я добавил правой — коротко, накладкой, в то же место, куда уже пришёлся первый удар.

Хруст я почувствовал перчаткой раньше, чем услышал. Из разбитого рта брызнуло на стену.

Он упал набок и не стал подниматься, дубина выскочила из пальцев и покатилась к моим ногам.

Тонкая строчка мигнула на краю зрения и погасла — читать было некогда.

Я переступил дубину. Наклоняться за ней не стал: мне хватало того, что было на руках.

Второй тормозил в трёх шагах, уже разворачивая короткое копьё поперёк себя. Он был осторожнее первого: не полез вперёд через падающего, а подался в сторону, к стене, чтобы ткнуть меня сбоку.

Я не дал ему выбрать дистанцию.

Шагнул навстречу, поймал древко наружной стороной предплечья — не хватая, а сбивая, так что наконечник ушёл мимо бедра и чиркнул по кладке. Пока он тянул копьё обратно, я прошёл вдоль древка и оказался вплотную.

Вплотную у него ничего не было. Копьё длиной в его рост в такой дистанции — палка, за которую он держался обеими руками.

Я ударил снизу в челюсть. Голова щёлкнула, как у первого, только выше и резче, и он сел на землю. А копьё ещё пару мгновений стояло, упёршись наконечником в шов кладки, и медленно завалилось следом за ним.

Он ещё шевелился. Я наступил ему на кисть, чтобы не нашёл ножа, и добил сверху, в висок.

Двое.

Я успел заметить, что первый был крупнее второго и что у второго на предплечье намотана тряпка — старая, бурая, в несколько слоёв. Кто-то из людей его уже цеплял и не добил.

Третий с четвёртым набежали почти вместе — и вот здесь мне стало тесно.

Тело второго лежало поперёк узкого места, и копьё лежало, и на это ушли те полсекунды, которые они потратили на перепрыгивание. Ровно столько, сколько мне хватило на шаг назад — туда, где улица расширялась.

Один из них, с ножом, перепрыгнул и тут же заорал — тонко, на одной ноте, поворачивая голову назад, к остальным. Не от страха. Он звал. Он отбегал, оглядывался и снова кричал, не выпуская ножа. За поворотом вполне могли быть ещё — проверять вслед за ним я не собирался.

Второй, тоже с ножом, не орал. Он скользнул вдоль стены мимо меня — к выступу.

Туда, где стояла Кира.

Я увидел не его намерение, а его ноги. Как он поставил левую и как развернул под неё бедро. Он не собирался драться со мной. Он собирался пробежать.

Кричащего я оставил.

Второму хватило двух моих шагов. Я догнал его на третьем его шаге и ударил ногой сбоку в опорное колено. Не для того, чтобы убить, а чтобы сложить, и он сел, крутанувшись, и рука с ножом ушла в сторону от меня.

Добил сверху.

Три.

Краем глаза я увидел, как за выступом качнулась тень: Кира ушла глубже за камень, и в её руке было что-то короткое и светлое. Умница. Не выскочила.

Оставшиеся двое (копейщик и тот крикливый с ножом) сообразили, что бежать в мою сторону им незачем, и стали пятиться к колодцу.

Это меня устраивало.

Я пошёл за ними.

Улица здесь расширялась и упиралась в круглую площадку, посреди которой торчал каменный обод колодца — невысокий, в ладонь над землёй, с истёртым краем. Ближе к перекрёстку через улицу шёл деревянный настил на толстых стойках, соединявший верхние ярусы. На нём никого не было. Слева от него в стену уходил боковой лаз, и над лазом лежала плита, съехавшая с опор и подпёршая сама себя; под ней темнело.

Копейщик встал за колодцем и выставил древко. Крикливый заходил мне за спину, мелко переступая и не решаясь начать.

Они хотели, чтобы я ткнулся в копьё, а второй достал меня сзади. План был неплохой. Он требовал, чтобы я пятился вслепую.

Я не стал пятиться. Я обошёл — коротко, приставным, забирая вправо, и вышел так, что обод колодца оказался слева от меня, копейщик прямо, а крикливый вынужден был либо обегать меня по широкой дуге, либо оказаться у копейщика на линии.