Сергей Шачнев – Регент (страница 7)

• • •

Изба стояла на краю, у самой стены. Дверь была приотворена.

Он толкнул её плечом и вошёл.

Марья сидела на лавке у окна, склонившись над зыбкой, и качала её носком ноги — не глядя, привычно, как качают то, что качают уже полгода.

Услышав шаги, она подняла голову.

Лицо её осунулось за эти дни. Волосы, обычно убранные под платок, выбились прядями и слиплись у висков. Она посмотрела на сына — и замерла.

Казма стоял у порога, не смея переступить. Глина с сапог сыпалась на пол.

— Казма? — Голос её дрогнул. — Один?

Он кивнул.

— Где Андрей?

Казма молчал. Руки сами собой сжались в кулаки, и ногти вошли в ладони, и он обрадовался этой боли, потому что она была хоть чем-то, что происходило сейчас.

— Казма. — Марья поднялась. Зыбка качнулась и остановилась. — Где брат твой?

— Не знаю, — сказал он.

Слово вышло глухим и чужим, будто его произнёс кто-то стоящий за спиной.

• • •

Она сделала шаг к нему.

Глаза её скользнули по рубахе, по засохшей глине на рукавах, по тёмным пятнам на подоле — и остановились там, где следовало остановиться, и Казма понял, что она увидела, и что она поняла, что он понял, что она увидела; и всё это заняло, вероятно, секунды две.

— Вы вместе ушли, — сказала она тихо. — После обедни. Вместе. Я видела.

— Разошлись.

— Где?

— В лесу.

— Зачем?

— Так вышло.

Она смотрела на него.

В её глазах шевельнулось что-то — не вопрос ещё, но уже и не доверие. Что-то тёмное и настороженное, как у зверя, почуявшего в знакомом запахе новую примесь.

— Казма, — сказала она. — Скажи мне. Где Андрей?

Он поднял голову.

И тут в нём прорвалось — не страх и не раскаяние, а упрямство, глухое и тяжёлое, как камень на дне реки; и с этим упрямством он произнёс те слова, которые ему предстояло вспоминать тридцать один год, до самой постели, до самого причастия:

— Разве я сторож брату моему?

• • •

Марья отшатнулась.

Она сделала шаг назад, потом ещё один, и рука её легла на край лавки, и пальцы вцепились в дерево, и дышала она часто и неглубоко, как после долгого бега.

— Что ты сказал? — прошептала она.

Казма молчал.

И в эту самую секунду, самую неудачную из всех возможных, дверь распахнулась, и в избу влетели двое.

Первым — Стёпка, семи лет, босой, с разбитой коленкой и с прутом в руке, потому что прут у него был всегда. За ним — Мишка, пяти, отставая на положенные два шага и запыхавшись, ибо угнаться за Стёпкой ещё ни разу никому не удавалось.

— Бабка! — заорал Стёпка с порога. — А Гришка Фролов говорит, что…

И осёкся, увидев Казму.

Оба остановились. Оба посмотрели.

Мишка первым делом заглянул Казме за спину — туда, в сени, в открытую дверь, где ничего не было, — и, не найдя там того, что искал, поднял глаза.

— Дядька Казма, — сказал он. — А тятя где?

• • •

Здесь необходимо кое-что пояснить, и пояснить коротко, потому что длинно об этом говорить нельзя.

У Андрея было три сына.

Жену его, Аксинью, схоронили о прошлое Рождество: она умерла, родив третьего, и третий — Афанасий, полугодовалый — лежал в эту минуту в зыбке у окна и, разбуженный криком Стёпки, начинал уже кряхтеть, предупреждая, что через полминуты заорёт. Мальчиков после смерти матери взяла к себе Марья, и Андрей приходил к ним всякий день, а по воскресеньям водил старших к обедне и держал за руки обоих сразу, потому что иначе Стёпка убегал.

У Казмы детей не было.

Он был не женат. Ему было двадцать шесть лет, и он жил в той же избе, и ел с той же лавки, и пахал ту же землю, и всякий вечер видел, как брат его входит в дверь, и как трое поднимают головы, и как самый маленький начинает сучить ногами при звуке его голоса.

Об этом больше не будет сказано ни слова.

• • •

— А тятя где? — повторил Мишка.

Казма открыл рот.

Он приготовил три ответа, и все три были хорошие, и он повторял их про себя, идя лесом, и ни разу не сбился. Разошлись в лесу. Где — не помню. Так вышло.

Сейчас ни один из них не годился.

Потому что взрослому человеку можно сказать «не знаю», и взрослый человек кивнёт, и уйдёт, и будет думать; а пятилетний не кивает и не уходит. Пятилетний стоит и ждёт ответа, и стоять он может очень долго, и в глазах у него нет ничего, кроме готовности поверить.

— Не знаю, Миша, — сказал Казма.

— А когда придёт?

— Не знаю.

Мишка подумал.

— А ты его поищи, — сказал он серьёзно.

В зыбке заорал Афанасий.

• • •

Марья подошла и взяла младенца на руки.

Она подняла его умело, одним движением, поддержав головку, и прижала к груди, и он немедленно замолчал, потому что был полугодовалый и знал уже, чьи это руки. Она стояла посреди избы, покачиваясь с носка на пятку, и смотрела на Казму поверх головы ребёнка.

И в глазах её больше не было вопроса.

Не было мольбы. Не было надежды. Было знание — не всё, не до конца, но достаточное: достаточное, чтобы доверие умерло; достаточное, чтобы между ними лёг тонкий, как лёд на луже, и прочный, как стена, слой того, чего не назовёшь вслух.