Сергей Шачнев – Регент (страница 6)

— Это готовый роман.

— Я не писатель.

— Ты рассказчик. Это другое и это редкость. — Он посмотрел на меня. — Ты сейчас за девять минут рассказал мне историю, от которой у меня мурашки по мокрой спине. Запиши. Просто запиши.

— И что дальше?

— Дальше — не твоё дело. Дальше моё.

Он всё-таки не удержался. Он ходил по раздевалке, и полотенце держалось на нём исключительно силой инерции, и он говорил, что это лежит в одну очень определённую сторону, что такие вещи снимают редко и всегда с надрывом, а тут не надо надрыва, тут само; что у него есть люди, а у людей есть люди; и что вообще, если по-честному, это надо показывать Гибсону.

— Кому?

— Мэлу. Он такое любит. Он в такое верит. — Пол остановился. — Ему шестьдесят с лишним, он снимает про мучеников, и он единственный, кто не побоится оставить в кадре священника, который не улыбается.

Я засмеялся.

Смеяться мне было нельзя: смех переходил в кашель, а кашель в последнее время имел привкус, о котором я предпочитал не думать. Но я всё-таки засмеялся — не потому, что было смешно, а потому, что не знал, что ещё с этим делать.

Потому что вот стоял передо мной семидесятитрёхлетний человек в полотенце, и глаза у него горели, и он строил план на три года вперёд — год на текст, год на права, год на подготовку, — и всё это было совершенно разумно и совершенно выполнимо, и ни в одной точке не пересекалось с той цифрой, которую мне назвали в Москве.

— Ты серьёзно?

— Я в этом бизнесе тридцать лет, — сказал Пол. — Я перестал быть несерьёзным примерно тогда же, когда перестал быть бедным.

• • •

Одеваясь, он сказал ещё одну вещь, между делом, застёгивая рубашку.

— Ты, кстати, знаешь, что меня зовут как святого?

— В смысле?

— В прямом. — Он пожал плечами. — Отец назвал меня Баоэр, в честь вашего Корчагина. Он был коммунист, он не мог знать. А Баоэр — это по-китайски Павел. Апостол. Меня крестили в шестьдесят два года в Лос-Анджелесе, и священник сказал: имя менять не нужно, вы уже с ним пришли.

Он взял пиджак.

— Отец бы очень рассердился, — сказал Пол и засмеялся.

И это было всё.

Он не сделал из этого ни выводов, ни притчи, и, по-моему, вообще рассказал только потому, что дошёл до второй пуговицы и надо было чем-то занять паузу. Мы вышли, он показал мне парк Юйшань, где действительно тихо и можно думать, и на прощание сказал, что улетает завтра к матери в Хунцяо и вернётся в четверг.

И только часа в два ночи, лёжа поверх покрывала в номере с видом на реку, я взял ноутбук.

• • •

Я искал недолго — теперь это занимает полторы минуты.

**Павел Чэнь Чанпин.** Родился одиннадцатого апреля тысяча восемьсот тридцать восьмого года в провинции Гуйчжоу, в бедной семье, где о Христе не слыхали. Учился на средства благотворительного общества. Крещён на Рождество пятьдесят третьего года, приняв имя Павел. Семинарист.

Двенадцатого июня шестьдесят первого солдаты ворвались в семинарию. Его в то утро там не было: он вместе с товарищем ушёл на рынок за припасами и ничего не знал; их взяли на обратном пути, когда они шли домой и разговаривали.

Двадцать девятого июля тысяча восемьсот шестьдесят первого года его провели по улицам и обезглавили. Ему было двадцать три.

В девятьсот девятом его причислили к лику блаженных, в тысяча девятьсот двадцатом мощи перевезли в Париж, а первого октября двухтысячного года папа Иоанн Павел Второй причислил его к лику святых вместе со ста девятнадцатью другими.

Я дочитал и некоторое время сидел неподвижно.

Потом открыл вторую вкладку и перечитал то, что уже знал наизусть.

**Онисий.** Мученик. Пострадал за исповедание веры во Христа. **Усечён мечом.**

• • •

Я закрыл ноутбук.

Итак, подведём.

В восемьдесят втором году в городе Кемерове ребёнок пяти лет, некрещёный, не знавший ни единой молитвы, кричал по ночам, призывая на помощь мученика, которому отрубили голову.

В две тысячи двадцать шестом человек, велевший этому ребёнку — уже сорокадевятилетнему и уже умирающему — написать книгу, носил имя другого мученика, которому тоже отрубили голову; носил по воле отца-подпольщика, который в жизни не открывал Евангелия и был бы, по свидетельству сына, очень этим рассержен.

Расстояние между этими двумя обстоятельствами составляло сорок четыре года и восемь тысяч километров.

Никакого вывода из этого не следовало.

Я хочу подчеркнуть: не следовало. Совпадения именно тем и отличаются от знаков, что из них ничего не следует, и всякий, кто утверждает обратное, обыкновенно что-нибудь продаёт.

— Ты хочешь, чтобы я объяснил, — сказал Голос.

Я вздрогнул. Он не подавал признаков жизни трое суток.

— Нет, — сказал я. — На этот раз не хочу.

— Правильно.

И он замолчал так надолго, что я успел подумать, будто он ушёл совсем.

• • •

Пол улетел утром, как и обещал, и вернулся в четверг, и мы плавали ещё восемь раз.

Потом он улетел в Лос-Анджелес, потому что там были дела, а мать его чувствовала себя прилично и собиралась дожить до ноября, и он сказал, что вернётся через месяц.

Вернулся он через два, и я к тому времени уже не вставал.

Но это будет потом.

А в ту ночь, часа в три, я всё-таки открыл ноутбук снова, и там было пусто, и курсор ждал, и я сказал в тёмный экран то, с чего началась эта книга.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Где Андрей, брат твой?

Казма вышел на опушку, когда солнце уже клонилось к лесу.

Острог стоял перед ним — почерневшие от дождя брёвна, островерхая башня с дозорным помостом, за частоколом крест церкви, тёмный на сером небе. Он шёл медленно, волоча ноги. Грязь на сапогах засохла коркой. Подол рубахи слипся и потемнел, но темнело в тот год всё: и рубахи, и небо, и вода в Керенке, — так что человек, идущий к воротам в грязной одежде, не привлекал ничьего внимания.

У ворот стоял служилый в ржавом шишаке, опираясь на рогатину.

— Ты чей будешь?

Голос у Казмы сел. Он откашлялся.

— Марьин. Петров сын.

Сторож поглядел на него долго — так глядят на человека, которого узнали, но фамилию вспоминают, — и кивнул в сторону ворот.

— Проходи. Мать твоя в избе. Спрашивала у попадьи, не видал ли кто вас.

Казма прошёл внутрь.

Острог жил своей обыкновенной жизнью. У колодца бабы полоскали бельё. Двое мужиков волокли бревно к кузнице. Из-за угла доносился стук топора, ровный и добросовестный.

И вот от этого — от белья, от бревна, от топора — Казме сделалось по-настоящему тошно, впервые за весь день. Потому что там, у ручья, весь мир состоял из него, из брата и из дождя, а здесь выяснилось, что мир состоит из белья и бревна, и что убыло из него ровно одного человека, и что этой убыли никто пока не заметил.

Он шёл, не поднимая глаз, и чувствовал, как взгляды липнут к спине.