Сергей Шачнев – Регент (страница 5)

Мужа у неё уже не было, избы не было, слободы не было. Была лавка, чужой платок под головой и два одинаковых свёртка на полотенцах.

И вот из этого, любезный читатель, — из лавки, платка и двух свёртков, — в дальнейшем и вышло всё остальное.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Баоэр

Человека, который заставил меня написать эту книгу, звали Пол Баоэр Чэнь, и в тот год ему было семьдесят три года.

Он плавал километр.

Я объявлял, что плаваю километр, и в действительности держался за бортик в дальнем углу бассейна отеля «Пулман», где не видно с шезлонгов, и дышал. Дыхание было теперь моей основной деятельностью; всё прочее я делал в промежутках. Мне было сорок девять.

Дважды в неделю я наблюдал, как семидесятитрёхлетний человек ровно, без всплеска, без единого лишнего движения проходит двадцать раз туда и обратно, и думал о том, что мироустройство, при котором это возможно, следовало бы обжаловать, — но инстанции, куда подавать жалобу, я не знал, а вскоре и вовсе перестал искать.

— Ты вообще плаваешь или только в раздевалке сидишь? — спросил он, растирая голову полотенцем перед зеркалом.

— Плаваю. Просто ты быстрее выходишь.

Он повернулся, обмотал полотенце вокруг бёдер и сел рядом на скамью, и я в который раз отметил, что сложен он суше и лучше меня, и что кожа у него на плечах — старая, но натянутая, как на хорошем барабане.

От него пахло чем-то цитрусовым и, судя по запаху, дорогим. Пол пользовался правильной косметикой даже в бассейне, даже когда никто не видел, и в этом заключалась вся его философия, которую я за девять лет не сумел ни перенять, ни высмеять.

• • •

Про Пола необходимо рассказать, иначе дальнейшее непонятно.

Он родился в Шанхае в пятьдесят третьем году, и назвал его отец.

Отца звали Чэнь Юншэн, и он был человек в своём роде замечательный: с сорок первого по сорок девятый год он руководил одной из подпольных ячеек в Шанхае, дважды сидел, один раз бежал и всю жизнь считал себя человеком, которому очень повезло, — что, если вдуматься, чистая правда.

Когда у него родился сын, он назвал его Баоэр.

Тут надо пояснить, потому что русскому уху это ничего не говорит.

В пятидесятые годы в Китае была книга, которую читали примерно все и которую полагалось любить, — «Как закалялась сталь». Героя её звали Павел Корчагин, а по-китайски — Баоэр Кэчацзинь. Мальчиков, названных в те годы Баоэр, по всему Китаю было, вероятно, несколько тысяч, и все они были названы в честь человека, который ослеп, слёг и всё-таки написал книгу.

Об этом обстоятельстве я тоже подумал впоследствии, лёжа в клинике на окраине Шанхая. Но подумал позже, чем следовало.

В восемьдесят седьмом Пол уехал в Штаты.

Он поступил на курсы, потом работал в трёх местах сразу, потом попал в кастинг и провёл в нём тридцать лет, и в Лос-Анджелесе его знали как человека, который умеет за одну встречу сказать про актёра то, что режиссёр поймёт только на третьей неделе съёмок. Мы познакомились в семнадцатом году на копродукции, которая развалилась через полгода по причинам, о которых до сих пор судятся; но люди, вместе пережившие развалившийся проект, сходятся крепче, чем люди, вместе снявшие удачный.

В Шанхай он прилетел не по делу.

Матери его в ноябре исполнялось девяносто девять лет.

• • •

— Слушай, — сказал он в тот вечер, — ты ведь не просто так тут торчишь каждый вечер. Что-то случилось?

И вот тут я должен признаться в вещи, которой не горжусь.

У меня в кармане халата лежал телефон, а в телефоне — заключение московской клиники, полученное три недели назад и состоявшее из одной строчки диагноза и одной строчки прогноза. Я мог протянуть руку и показать, и на этом всё бы кончилось.

Пол сделал бы что-нибудь. Он всегда что-нибудь делает: это единственный известный мне человек, который в ответ на чужую беду не сочувствует, а действует, — и именно поэтому счета за клинику, когда я уже не ходил, оплачивал он и ни разу об этом не заговорил.

Вместо этого я сказал:

— Я думаю о роде. О своей семье.

— О предках?

— О чём-то большем.

Я услышал собственный голос и слегка удивился его торжественности. Умирающие вообще склонны к торжественности, и это едва ли не самое неприятное, что в них есть.

— О том, как один грех раскалывает семью на поколения. Как кровь помнит то, что люди стараются забыть.

Пол кивнул и не стал торопить.

Он умел молчать в нужную секунду — качество, за которое я прощал ему очень многое, и, надо думать, он мне за то же самое прощал больше.

• • •

И я рассказал.

Про Керенский острог, где кончалась Россия и начиналось Дикое Поле. Про служилого человека, убитого стрелой в горло в апреле сорок шестого года, и про жену его, которая в это самое время рожала в церкви под чтение отца Саввы и родила двоих сразу.

— Близнецов?

— Близнецов. А через двадцать шесть лет один убил другого. Ножом, в лесу, у ручья.

— Из-за чего?

— Никто не знает. Он не сказал ни разу за тридцать один год.

Полотенце осталось лежать у Пола на коленях. Вода с волос капала на кафель, и он этого не замечал, — а поскольку Пол замечает всё, включая недостающую пуговицу на чужом пиджаке за две минуты до проб, я понял, что попал.

— А мать?

— Мать спросила: «Где Андрей, брат твой?» А он ответил: «Разве я сторож брату моему?»

Пол откинулся к стене.

— Каин, — сказал он тихо.

— Почти. Только без голоса с неба. Никто ни о чём не спросил. Он женился, поставил дом, вырастил сына и умер в постели, причастившись, среди родни. На похоронах говорили, что покойник был человек тяжёлый, но справедливый.

— То есть ему ничего не было.

— Ему — ничего.

— А кому было?

Я посмотрел на свои руки. Они пахли хлоркой.

— Всем остальным, — сказал я. — Триста пятьдесят лет.

И добавил, потому что это шло следом и потому что при Поле мне почему-то было не стыдно:

— Мать отдала ему троих сыновей убитого. Сказала: теперь они твои, поднимешь всех. Вот и весь суд.

Пол долго молчал.

— Это не суд, — сказал он наконец. — Это епитимья.

• • •

Дальше произошло то, чего я обязан был предвидеть.

Он встал.

Он прошёл к своему шкафчику, достал телефон, и экран осветил его лицо снизу — сосредоточенное, деловое, ровно с тем выражением, с каким он когда-то за десять секунд объяснял мне, отчего один актёр стоит денег, а другой не стоит ничего.

— Игорь, — сказал он, не поднимая глаз. — Это материал.

— Что?