Сергей Сергиевский – Черные перья (страница 5)

Фольксваген Тигуан. Последняя модель. Теперь его единственный спутник.

Дорога растянулась как жвачка. Другие водители сигналили как на параде. Он полз как черепаха. Пытался не убиться.

Дверь открыла теща. Ее слова били как пули. Москва. Уехали вчера. Новая жизнь. Консерватория. Проваливай.

Бордюр встретил его как старого друга. Москва. Их мечта. Их гребаная мечта. Или ложь? Или это все Павел? Тот самый ублюдок из ее командировок. Вечно крутился вокруг его жены.

Еще звонок. Молчание. Звонок дочери. «Никогда больше не звони.» Конец связи.

Слезы текли как у сопливого подростка. Взгляд застыл. Время остановилось. Очнулся. Вытер лицо. Встал. Поймал взгляд тещи в окне. Подержал его. Отпустил.

Ярость взорвалась как граната. Кулаки били по машине изнутри. Кровь на приборной панели. На руле. Сигналы клаксона как крики о помощи.

Дорога домой стала кошмаром. Серебристый Лэнд Крузер появился как призрак. Нарушил все правила. Столб приближался неумолимо. Удар. Подушка безопасности. Жизнь промелькнула перед глазами.

Выбрался как зомби. Толпа зевак. Виновника нет. Плевок на капот. Средний палец всему миру.

Двадцать минут спустя он лежал в ванне. В руке бритва. Холодная как его новая реальность.

Когда надежды нет – остается только верить. Когда ты достиг дна – остается только одно: найти свои крылья спасения и попробовать снова взлететь.

Глава 2: «Вечерняя пташка запела – в клюве уж смерть подоспела»

Первое граффити появилось также неожиданно, как сообщение о первом человеке, пропавшем без вести. Никто не придал этому особого значения – просто еще одна надпись на стене. Таких тысячи. Как же мы ошибались.

Они появлялись по всему городу вот уже около четырех лет. Каждое новое граффити – как напоминание о том, что они среди нас. Власти методично закрашивали их, но через неделю-другую символы появлялись снова, словно издеваясь над беспомощностью правоохранительных органов.

Огромная греческая буква Альфа и какая-то каллиграфическая белиберда на арабском под ней. Очевидно, красили по трафарету – быстро, четко, без лишних деталей. Не оставляя ни единого следа или свидетеля.

Сперва по городу даже ходили слухи, что это проклятия на древних языках. Вот же клоуны! А журналисты-недоучки с IQ комнатного растения только подливали масла в огонь: несли околесицу про «мистические символы», пока настоящие психи методично метили территорию. Забавно, как легко люди проглатывают любую чушь, если подать ее под соусом тайных знаний.

Некоторые даже утверждали, что видели, как символы светятся в темноте. Разумеется, все это было вздором – простая шумиха желтой прессы, но люди охотно верили в мистику. Так проще было объяснить происходящее, чем признать существование хорошо организованной группировки в самом сердце города.

Странно, как быстро мы привыкаем к необъяснимому. Сначала загадочные символы вызывали трепет и страх, потом стали частью городского пейзажа, как рекламные щиты или дорожные знаки. Мы научились жить с этим, как живут с хронической болью – она всегда здесь, но ты просто перестаешь ее замечать.

Может быть, в этом и кроется наша главная слабость? В способности адаптироваться к кошмару, принимать его как должное? Мы закрашиваем эти знаки, как закрашиваем свой страх – тонким слоем самообмана, который неизбежно облезает, обнажая уродливую правду.

Первое граффити было неслыханной дикостью, как и тот взрыв в кинотеатре «Планета Кино» годом позже. Событие, перечеркнувшее привычную жизнь города. Черный день в истории Нижнего. День, разделивший историю на «до» и «после». День, когда мы все поняли – спокойное время снова закончилось.

Телевизионные каналы неделями крутили одни и те же кадры: развороченное здание торгового центра, спасатели в оранжевых жилетах, разбирающие завалы круглые сутки, надежда в глазах родственников пропавших.

МЧСники тогда полмесяца работали до изнеможения. Пытались спасти каждого выжившего. Город затаил дыхание в ожидании новостей.

А потом в СМИ появилось то самое сообщение – террористическая организация «Альфа Новый Мир» официально заявила о своем существовании. Они вышли из тени, как актеры на сцену, готовые начать свое кровавое представление.

Сколько их было, никто не знал. Но люди продолжали пропадать. И если сначала исчезали по одному, максимум по два человека в месяц, то сейчас десять человек – это уже привычная «норма».

Они исчезают бесследно. Испаряются и не выходят на связь, оставляя после себя только молчащие телефоны и пустые квартиры.

Еще поговаривают, что у «Нового Мира» есть вербовщики. И выбирают они недовольных и разочарованных, тех, кто в глубине души желал поражения нашей стране в той грандиозной войне в Европе. Цена той победы – были тысячи и тысячи жизней наших солдат.

Как же хорошо, что война осталась позади. Но вот только ее призраки все еще бродят среди нас.

Распознать предателей у спецслужб получается из рук вон плохо. А вот радикалы из «Нового Мира» находят их безошибочно. Говорят, они изучают социальные сети с дотошностью библиотекарей, выискивая потенциальных союзников. Теперь никогда нельзя быть уверенным, что твой коллега по работе в тайне не сотрудничает с ними. Каждый незнакомец может оказаться членом «Нового Мира», каждый друг – потенциальным предателем.

Мы закрашиваем символы, но они появляются снова. Мы усиливаем патрули, но люди продолжают исчезать. Мы ищем логику там, где ее нет, и закрываем глаза на очевидное – мир уже никогда не будет прежним.

Возможно, самое страшное в этой ситуации – это не сами события, а то, как они меняют нас. Мы становимся подозрительными, недоверчивыми. Мы строим стены внутри себя, создаем барьеры между собой и другими, и в этом процессе теряем что-то важное, что-то человеческое.

Такая вот обстановка творится в нашем славном городе. Добро пожаловать в 2031 год, мать его! Милости просим.

Семен Репин стоял в пробке на Березовской улице, барабаня пальцами по рулю своего потрепанного «Фольксвагена». Сквозь грязное лобовое стекло он наблюдал, как на здании администрации Московского района красовалась очередная «Альфа». Коммунальщики на шатких стремянках старательно закрашивали ее серой краской в тон здания. Их движения были механическими, отработанными – они делали это уже сотни раз.

Серая краска медленно поглощала очертания греческой буквы, но Семен знал – это ненадолго.

Глядя на эту бесконечную борьбу с граффити, Репин невольно задумался о тщетности любых попыток противостоять неизбежному. Как и эти символы, боль всегда находила способ проявиться снова, несмотря на все усилия ее скрыть.

Никому не бывало больно поначалу, но, в конце концов, больно становилось всем одинаково. Это универсальный закон жизни, который нельзя обойти или игнорировать, как нельзя игнорировать силу притяжения или ход времени.

А может ли быть иначе в нашем запутанном мире, где каждый день приносит новые испытания и потери?

Трагедии есть в жизни каждого, они затаились в темных углах наших судеб, словно хищники, выжидающие момент для прыжка. Или как террористы – нового взрыва.

Если вашу судьбу не испортила эта погань, значит, скорее всего, вы либо недостаточно пожили, либо вы просто везучий сукин сын. Но везение не может длиться вечно, оно утекает сквозь пальцы, как песок в песочных часах.

А те, кто уже столкнулся с ней лицом к лицу, делятся на два лагеря: первые смирились и приняли ее, подлечили психику и позаботились о разуме (если они того требовали), и живут себе дальше, снова порхая по жизни, как будто ничего и не было. Они научились прятать свои шрамы под маской повседневности, их улыбки стали чуть более натянутыми, но все же искренними.

Вторые же, это те, кто так никогда больше не сможет подняться, и одержать над ней верх. Кто казнит себя каждый божий день, просыпаясь в холодном поту от кошмаров прошлого. Кто постоянно прокручивает в голове каждую деталь тех мгновений, когда их личный мир разделился на «до» и «после». Кому, кажется, уже не суждено обрести покой и стать прежним. Для которых существование превратилось в бесконечное самобичевание с загноившейся раной, терзающей сердце до самого конца их безрадостных дней. И у самых решительных из них совсем не дрогнет рука, когда они выстрелят себе в голову, перережут вены или закинут горсть седативных, что прописал им лечащий врач.

И сейчас, глядя на счастливых людей, идущих по тротуару, Репин пришел к выводу, что вот их-то, точно, вряд ли что-то тяготит. Они улыбались, обнимали друг друга и смеялись, их лица светились той особенной беззаботностью, которая бывает только у людей, не знающих настоящего горя. Их смех звенел в морозном воздухе, как хрустальные колокольчики.

Они ели сладкую вату, похожую на розовые облака, пили кофе из неискоренимых разноцветных картонных стаканчиков с пластиковыми крышечками, от которых поднимался ароматный пар, и держали в руках ленточки с этими дурацкими разноцветными воздушными шариками, качающимися на ветру, как маленькие планеты на невидимых орбитах. Глядя на них, даже можно было подумать, что на улице уже во всю торжествует май.

Неужели все они пережили какую-то трагедию? Совсем не похоже на то. Да к тому же, если это  – правда, значит, что он, Семен Репин – самый слабый человек во всем проклятом мире, потому что не может вот так просто улыбаться, после того, что с ним сделала жизнь.