Сергей Сергеев – Квантовая зависимость (страница 4)

– По какому прошлому? – не понял намёка Ежов. – По совместной работе?

– Ну, как же, по СССР, – пояснил Анатольевич.

– А ты откуда знаешь? – удивился Владимир. – Ты же не читал мой текст по идеологии, и книгу я не закончил.

– Тогда не читал, а теперь вот ознакомили, – жестикулируя руками, как будто расстилал невидимую скатерть, пояснил Сёмкин.

Лицо его оставалось расплывчатым, как ни старался Ежов отследить мимику безногого призрака, ничего не получалось. «Точно, призрак, – выдал окончательный вердикт мозг». Однако спросил иначе чем мыслил:

– Когда же ты успел?

– Я и сам не знаю когда, просто знаю и всё. Тут всё так, что нужно – тебе сообщат, –невозмутимо танцевал перед Владимиром Сёмкин.

– Может, ты знаешь, почему за мной Ф-2 таскается?

Ежов спросил наугад, надеясь поставить оппонента в неудобное положение, но получил неожиданный ответ:

– Конечно знаю. Ф-2 подсовывает тебе тексты…

– Это чтобы подтвердить тезисы «Рукописи не горят»? – перебил его Ежов.

– Ну, это само собой. Ты обрабатываешь тексты, вкладываешь в них живую энергию, симпис, одним словом. Он, снимая её, подзаряжается.

– Чем мне это грозит? – продолжил раскручивать злободневную тему Владимир. Вопрос по чужим текстам, вкладываемых Арканом в его голову во снах, всегда волновал его.

– Если графоман, то плохо совсем, закончится энергия, и на этом всё, – призрак Сёмкина снова развёл руками, демонстрируя это «всё».

– А если не графоман? – не отступал Ежов, седлая вторую свою наболевшую тему.

«А ведь Сёмкин по моим болячкам идёт! – воскликнул мозг. – Давно мучаюсь вопросом: кто я? Писатель или графоман?».

– А если писатель, то есть поклонники, которые через текст тебя подпитывают, дают энергию для дальнейшего творчества, – пояснял призрак, читая мысли собеседника.

– Вот оно как! – удивился Ежов. – Тогда он не граната – целая бомба, нет, мина… химическая, отравляет по-тихому.

– Да он-то при чём? – снова вставил шпильку поперёк рассуждений Владимира призрак Сёмкина. – Всё от тебя зависит. Если ты не веришь в писательство своё, значит, веришь в графоманство.

– Я уже ни во что не верю, – усмехнулся Ежов.

– Ну, без веры нельзя. Без веры не только творить не получится, но и графоманить не будешь.

– Подождите! – завёлся Владимир, как в былые годы в спорах с Сёмкиным. – Если я не писатель, но пишу, по-вашему, тогда я графоман? Мне тогда непонятно, как писателями-то становятся, если писать нельзя? А если я просто хочу писать, почему не могу этого делать просто так?

– А вот тебе не приходила такая мысль: почему ты хочешь писать? – повернул на новую колею разговор Анатольевич.

Вопрос ударил Ежова не в бровь, а в глаз, моментально смешал все задумки, собрав мысли в кучу. «Вот узнаю Сёмкина, всегда так поступал! Неожиданностью брал! – изумился мозг Ежова».

– Странный вопрос! – возмутился Владимир. – Почему человек, если хочет что-то, кроме естественных потребностей тела, люди об этом не задумываются? Говорят: «Хочу на море!» или «Хочу машину!» Откуда такие желания? Хотя человек не был на море ни разу и за рулём авто не сидел. И это никого не удивляет, а вот если человек пишет, но его не печатают, считают отклонением от нормы. Видимо, оттого и плодятся в стране издательства, вытягивающие последние гроши с несчастных писак. Книг много, а читать нечего.

– Ну всё же, ты лично задумывался, отчего начал писать? – не отставал от Ежова призрак.

– Не задумывался, просто хочу, – буркнул Владимир.

Тут же встрепенулся, переспросив:

– Ты хочешь предложить свою версию?

– Можно назвать версией, но опять всё упирается в веру человека, что он не сам по себе, а им управляют.

– Допустим, и…

– Ты просто попал под луч ПЭП.

– Луч ПЭП? Расшифруй.

– Пассионарный энергетический поток.

– Я догадывался – это твой обычный развод.

– Ну почему же развод, обычная версия, когда нет иных.

– В таком контексте у тебя есть версия, для чего живёт человек? Только имхо, лучше не отвечай, не занимайся пропагандой своего имхо.

– О-о-о! – засмеялся призрак в манере, привычной для живого Сёмкина, закидывая голову назад, а взгляд вверх. – О таких вещах можно вечно спорить, это не про сюжетность романа «Мастер и Маргарита», когда нет ясности в определении, к какому жанру его отнести.

– А что тут определять? – возмутился Владимир. – Опять наводишь тень на плетень, с темы соскочить пытаешься – к жанру «Мениппея», естественно.

– Тихо! – неожиданно прижал толстый указательный палец к синюшным губам призрак Сёмкина. – Тихо! Не буди лихо. Ты уже привлёк два Ф-2, хочешь третьего зацепить?

Призрак кивал в сторону Оккамы, где за сеткой вырисовывалось множество новых тёмных силуэтов. Один из них, рядом с Оккамой, с седой пушистой бородой, в широкополой шляпе, прильнув к сетке, скалил редкие уродливые жёлто-коричневые зубы, тараща глазищи прямо на Ежова. «Так это Менипп Гадарский!» – прокручивал вброс-подсказку, пришедшую неоткуда, мозг Ежова. Владимир стал более внимательно всматриваться в силуэты за сеткой, и чем пристальней он вглядывался, тем сильнее его охватывал ужас.

Рядом с Мениппом стоял худой высокий военный в длинной шинели, фуражке с лаковым козырьком, наезжающим на очки с кругленькими стёклами. «Так это призрак Власова!» – снова пришел вброс. Руки военный держал на плечах мальчика в пионерском галстуке, причём мальчик находился по другую сторону сетки. Часть рукавов шинели с запястьями и тыльными сторонами кистей чудным образом проникали сквозь сетку-рабицу. «Павлик! Морозов!» – охнул мозг Ежова. «Так здесь сплошная прослушка!!» – сделал вывод мозг Владимира.

– Тут вам не там! – усмехнулся призрак Сёмкина, двигая лохматыми бровями.

– Нет в этом моей вины, – пытался оправдываться Ежов, – это всё ты – провокатор, подсовываешь новые темы для разговора, как поп Гапон.

Произнося имя нового персонажа, Владимир испугался и тут же прикрыл рот ладонью, бросая взгляд на ограду.

– Хорошо, какая тема интересна тебе?

– Хотелось бы обсудить мой манифест. Что там не так?

– А не так там самое главное – название.

– Что с ним-то не так?

– Вот смотри, что делать евреям, уж коли мы эту нацию однажды упомянули, пусть для примера будут они? Что им делать, ведь гуманизм-то русский? Сдался он им тогда, они и обращать на него внимание не станут.

– А что предлагаешь ты?

– Предлагаю назвать ГТС – гуманизм традиционной семьи или традиционный семейный.

– Тут вот какое дело – Менипп с Оккамом неизбежно всё переиначат, перевернут с ног на голову, как их последователи, например, украли у русских победу над Гитлером. А вот название «русский» сложно перестроить, можно сказать, это защита от подделки, своего рода авторский знак.

В этот момент внимание Ежова отвлекло некое действо – с правой стороны открылась дверь здания, во двор вывалился мужчина. Он, оставаясь на четвереньках, щурясь, как крот, и пригибая шею, как гусак, оглядывался по сторонам. Владимир вопросительно посмотрел в лицо призрака Сёмкина. Тот, пожав плечами, ответил:

– А я откуда знаю? Это твоя кома.

Владимир хотел возмутиться ответу, содержащему неопределённость, но вокруг происходили новые трансформации, которые отвлекли его от темы. Силуэты за сеткой потеряли чёткость конфигураций, став водянистыми кляксами, да и освещение вокруг потускнело, как будто наступали вечерние сумерки. Ежов уже собрался поинтересоваться у призрака Сёмкина, что это значит, но и Анатольевич куда-то пропал. В том месте, где он находился последний раз, не было никого и ничего, даже водянистого пятна. Мужчина, вывалившийся из соседней двери, чудным образом, как в мультфильме, затягивался обратно в помещение. В стороне по-прежнему стоял лишь один Аркан, опираясь грудью на посох и держа в руке узелок. Он один лишь оставался видимым. Ежов махнул ему рукой, подзывая. Аркан приблизился мгновенно.

– Хочешь узнать, кто тот мужчина? – опередил он вопрос Владимира. – Это твой знакомый. Он терял сознание, кратковременно. Двери – это все твои знакомые, видишь, как их много, ты, верно, не всех и помнишь.

– Чудно! – удивился Ежов. – Меня вот ещё что беспокоит: куда все подевались и отчего темнеет?

– Так известное дело, ночь наступает, нет подпитывающей энергии, оттого и не видно.

– Как и здесь? – удивился Владимир.

– Всё по образу и подобию, только там утро, а здесь вечер.

– Мне-то это чем грозит? – приглушённо поинтересовался Ежов.

– Не могу знать, под чьей вы защитой, но лучше укрыться за дверью.

Аркан показал посохом на дверь, через которою Владимир вышел во двор.

– А как же ты? – заинтриговался Ежов, боясь потерять собеседника.