Сергей Сергеев – Квантовая зависимость (страница 3)

– Да всё о том же…

– Так ты же того, умер как месяц с лишним от ковида! – удивился догадке Ежов.

– Совершенно в дырочку, тридцать восемь дней назад, – уточнил Сёмкин.

– Как же это получается? Выходит… Это я…того? – путался в мыслях Владимир.

– Ну, это не мне решать, а меня ты вот держишь, как на привязи, – невозмутимо бубнил Сёмкин, направляя взгляд куда-то в ноги визави. – Задерживаешь, так сказать.

– Как же так, я ведь по твоему совету от ковида привился, – возмущался Ежов, – а вот мы и вместе тут…

– Видишь, какая штука с прививкой, – пояснял Анатольевич, вытирая пальцами синюшные губы, словно салфеткой после трапезы, – прививаться можно только здоровым, а больным противопоказано.

– Так я же всегда здоровым был, – возмущался Владимир.

– Тебя оса перед прививкой два раза кусала? Кусала. Аллергия была? – спросил Сёмкин, тут же сам опять ответил: – Была, с температурой, отёчностью и крапивницей.

– Анафилактический шок после прививки, – пояснил Анатольевич, – ты сейчас там вне сознания…

– Там – это где? – уточнил Владимир.

– Загляни в люк под собой, – вместо уточнения посоветовал Сёмкин.

– В люк?! – повторил Ежов, направляя взгляд под себя.

Под ним оказался канализационный люк, посечённый мелкими квадратиками, ранее его здесь не было. «Как же я его открою? – озадачился мозг новой проблемой». Но люк, словно подслушав его мысли, сначала стал водянистым, а затем прозрачным. Заглянув в этот иллюминатор, Владимир увидел мужчину на больничной кровати с красноватым лицом и припухшими веками, с капельницей в руке. «Это кто? – озадачился мозг. – Это разве я? Совсем не похож».

Ежов перевел взгляд на Сёмкина в надежде найти у него объяснения. Тот, пожав плечами, развел руки. Владимир снова посмотрел под себя, но там уже ничего не было: ни иллюминатора, ни люка.

– Это конец? – спросил Анатольевича Ежов с какой-то тоскливой надеждой на всё хорошее.

– Чтобы определить конец, нужно знать начало. Ты знаешь, где начало? Возможно, начало там же, где и конец, – открывая рот, Сёмкин перемещался перед Ежовым как-то рывками.

«Это он обиду затаил, – произвёл догадку мозг». И Владимир спросил:

– Ты обиделся, что не был на похоронах? Так я узнал уже потом…

– Предрассудки людские! – перебил его Анатольевич, выполняя непонятные пируэты, отдаляясь и снова приближаясь. – Всё это глупости, собираются все вместе, чтобы устроить показуху друг перед другом.

– Ты предлагаешь не ходить на похороны? – удивился мысли Сёмкина Ежов.

– Да хотя бы и так, – застыл на месте оппонент, – покойнику всё равно, сколько равнодушных придёт и возложит цветы у гроба. Ему важны чистые душевные вибрации.

– Что-то мудрёно ты излагаешь, Анатольич, – возразил впервые Владимир, – раньше яснее выражался, а теперь – начало, конец, вибрации…

– Это теперь не я говорю, теперь лишь транслирую…

– Тогда получается, ты – это не ты? – удивился вопросу и сам спрашивающий.

– Конечно, не я. Теперь я призрак, – засмеялся Сёмкин.

– А я кто? – озадачился Ежов.

– А ты фантом, – снова засмеялся Анатольевич.

Владимир стал пристально всматриваться в лицо уже призрака Сёмкина, ему казалось, что его троллят. Но призрак не стоял на месте, постоянно дрейфовал, дёргался, зафиксировать взглядом его лицевую мимику никак не удавалось. «Вот так и Аркан во сне ускользал от меня, тоже, наверное, призрак», – пронеслось в мозгу Владимира. В этот момент призрак Анатольевича, остановившись, оглянулся, словно почувствовал чей-то ещё взгляд.

– Нет, он просто твоя неудачная сублимация, – издевательски вклинился Сёмкин.

– Что?!! – возмутился Ежов.

– Неудачная сублимация – твои хотелки, – пояснил Анатольевич, повернувшись лицом к собеседнику и кивая себе за спину.

– А попроще слабо? – наседал Владимир.

Призрак Сёмкина, хмыкнув, двинулся по воображаемому кольцу, против часового хода ему только видимому кругу, бубня:

– Неудачная трансформация жизненной энергии в творческую. Напрасно потраченные часы и дни жизни, воплотившиеся от сильного желания в околотворческий фантом. Симулятор писательства – симпис.

После окончания фразы он, как фокусник, махнул рукой, и от его действа возник на отдалении силуэт человека в колпаке с посохом через плечо, на котором за спиной висел узелок с чем-то.

«Аркан!!! – молнией по нервам ударил мозг Ежова».

– Фальшивый фантом, – продолжал призрак Сёмкина, – «Ф-2», буду его называть, а то Аркан как-то по-цыгански, а симпис мне также не климатит, уж совсем современно.

– Почему тогда не Ф-1? – усмехнулся Владимир, наблюдая за Арканом в отдалении.

– Так Ф-1 уже есть – это граната.

– Он тоже граната, ещё какая боевая, только крошит в кашу душу и мозг изнутри, – пояснил Ежов.

– Ты смотри какой вредный и опасный, а на вид… – тут призрак Сёмкина сделал паузу, видимо, подбирал сравнение, – так себе, дурашливый мужичок, нягость.

Аркан тем временем скинул с плеча посох с узелком и театрально исполнил реверанс.

– У нас все на вид «так себе» опасными на деле оказываются. Это только в Голливуде что монстры, что герои – о-го-го, – развивал свою мысль Владимир.

В этот момент он стал замечать, как обзорная панорама вокруг расширилась. Круговая стена, состоящая из дверей, приобрела хорошую видимость. Она продолжалась из-за спины едва заметными закруглениями в обе стороны дальше, охватывая огромный двор кольцом, и так далеко, что Владимир уже наблюдал смыкание огромного круга, правда, только посредством парящего горизонта, но окружная линия преодолевала воображаемую диаметральную линию. Присмотревшись, он понял, что диаметр совсем не виртуальный, а состоящий из сетки рабицы с колючей проволокой поверху. «Так это же забор двухметровый, как… в концлагере», – подытожил увиденное мозг. Тут же за забором нарисовалась ещё одна тёмная фигура, интуитивно Ежов догадывался, что тоже знакомая. Сёмкин повернулся, читая мысли Владимира, выдал удивлённо: «О-о, новый Ф-2 объявился, на смерть похожий, только без косы. Ты не переживай, он не нашего поля ягодка».

– Я и не переживаю. Это монах Оккам, – отозвался на предупреждение Ежов.

– Выходит, ты и его пристегнул, чужака, – удивился Анатольевич.

– Не пристёгивал. Сильно обозлился на одного редактора. Он меня всё бритвой Оккама скоблил, – отбивался Владимир.

– Тебя?!

– Ну не меня, текст мой, – поправился Ежов.

– А-а, – ехидно потянул Сёмкин, – помнится, помнится, что-то было такое, рассказывал. Ты с ним про Павлика Морозова зарубился.

– Про Павлика Морозова? – недоумённо переспросил Владимир, пожимая плечами. – Я с ним про «Мастера и Маргариту» спорил, что это сюжетный роман.

– Про Павлика до сих пор тоже всё спорят, – пояснял Анатольевич.

– А что про него спорить? – удивился снова Ежов.

– Ну как что спорить? Обсирают Павлика, – просто и без затей выдал Сёмкин.

– Кто обсирает? – стал уточнять Владимир, не замечая, что перешёл на сленг оппонента.

– Писаки, в Лондоне живущие. Мол, Павлик Морозов – герой, хотя и стукач. Рассуждают так: «Наверное, потому его и убили. Убили за то, что стукач, а герой, потому что убили. Все нормальные носили галстуки в карманах, а ненормальные – на шее, звались пионерами», – отбил тираду Сёмкин в мозгу Ежова. – Хотя Павлик Морозов при жизни не был ни пионером, ни доносчиком.

– Вот нагородил, так нагородил, – усмехнулся Владимир, – это просто западная пропаганда превращает всех наших героев в ничтожество, с намёком, мол, какие герои, такие и почитатели.

– Смотри, как ты в этом вопросе разбираешься, а тексты, однако, по западным лекалам пытаешься выстраивать, – ёрничал в своём излюбленном стиле Анатольевич.

– А что тут разбираться? – не замечая подвоха, увлёкся новой темой дискуссии Ежов. – Будет ли враг называть генерала Власова предателем? Нет, конечно, в лучшем случае обзовёт коллаборационистом, в худшем для нас – борцом с режимом. Поэтому коллаборационисты и называют Павлика Морозова стукачом. Полнейший абсурд – по их же понятиям они тогда сами «Павлики Морозовы» земли русской.

– Ну да, пропаганда, – согласился Сёмкин, – это они через коллаборационистов хотят новую революцию замутить, удачных попыток у них пруд пруди.

– Непонятно только, почему пособники себя русскими называют, – возмутился Ежов, – патриотами России. Кто их научил быть русскими и ненавидеть страну русских?

– Что тут непонятно, по обличью и по форме – русские, а в душе давно тридцать сребреников пригрели. Много, значит, тусуются иудеев между ними, у них и учатся, как правильно родину любить, – поддакивал Анатольевич.

– Вот таких дискуссий мне и не хватало, – вздохнул Владимир.

– Это я в курсе, – усмехнулся Сёмкин, – у тебя и сейчас фантомные боли по прошлому.