Сергей Сергеев-Ценский – Невеста Пушкина. Пушкин и Дантес (страница 48)
Пушкин сел к столу, взял обглодок пера и начал быстро, возбужденно писать.
Родионовна закрыла истопившуюся печку, пошла готовить легкий ужин в свою комнату, что напротив, рядом с кухней, через холодный коридор, так как остальные комнаты в доме были заперты и не отапливались.
Пушкин, насыщенный недавними путешественными впечатлениями и мятежной жизнью на юге, умудренный теперь житейским опытом, много уже переживший, передумавший, перечитавший, перелюбивший, работал за столом напорно и легко, как бы успевая падающим почерком быстро записывать приливающие, будто морские волны, бушующие мысли.
Как еще никогда, теперь поэт чувствовал себя в поре полного разлива творческих сил, и его смуглая, с длинными ногтями, крепкая рука писала твердо и уверенно.
И только иногда эта рука вдруг перескакивала на поле исписанного листа и чертила кольцами какую-нибудь женскую голову, и тогда был некоторый отдых, чтобы потом с новой энергией писать новый лист.
А метель завывала, злилась, запугивала…
Но какое дело теперь поэту до разгула метели, когда он весь – во власти работы, когда он сам ушел в разгул сияющих слов, мыслей, затей, образов, порывов, исканий, идей.
Что ему стихия метели? Человек головой выше природы; воистину выше ровно на ту самую голову-победительницу, творческая стихия которой не знает границ, не знает берегов, не знает пределов глубины мудрости и высоты полета, – так она величественна, непостижима.
Такой непостижимой гениальностью одарен был Пушкин. Даже тяжкие цепи самодержавия не могли сковать его свободный разум. Даже позор изгнания – позор эпохи – не остановил в нем лучезарного расцвета гиганта. В эти черные дни Пушкин неудержимо поднимался на вершину вечной славы русской литературы.
В дикой глуши времени, занесенный снегом бесправия, он все же нашел в себе мощные силы, чтобы под вой отечественной метели остаться великим мастером у рабочего стола.
Тригорское
В день воскресный, после обедни, в монастыре Святогорском Арина Родионовна рассказывала помещице Тригорского Осиповой:
– Ох, матушка Прасковья свет-Александровна, было это дело таковское, – чего грех таить. Нежданно-негаданно Сашенька домой на перекладных накатился. Весь в грязи, в пыли вылез из кибитки. А на крыльцо родители вышли – Сергей Львович, Надежда Осиповна, с ними Олинька и Левушка. С удивлением на гостенька глядят, – откудова он, соколик, взялся. А Сашенька-то прямо отцу и бухни: я, говорит, крамольным арестантом в Михайловское сослан, батюшка. Левушка и Олинька этому точно обрадовались, целовать его голубчика принялись, ну я тоже. А Сергей Львович как рявкнет: пошли вон от арестанта! Надежда Осиповна заревела. С этого дня все и началось. Нелады да нелады пошли в доме. Беда чистая. А тут, как на грех, Сергей-то Львович какие-то письма Сашенькины тайно распечатал да прочитал. Сашенька целый бунт учинил: отца соглядатаем, надсмотрщиком обозвал. Я, говорит, лучше в крепость проситься буду через Жуковского, чем в доме при родителях проживать. Так и пошло, и поехало. Так все и началось…
Село Тригорское – в трех верстах от Михайловского.
Владелица имения, Прасковья Александровна Осипова, приветливая и довольно образованная, еще хорошо сохранившаяся женщина, нежная мать, имевшая большое семейство, сейчас же по приезде Пушкина в Михайловское, на правах старой соседской дружбы с Пушкиными, искренно желая облегчить душевное состояние опального соседа и вполне ценя его гений, письмом пригласила поэта часто и запросто бывать в ее доме, отличавшемся широким гостеприимством.
У Осиповой от первого брака был сын Алексей Вульф, студент Дерптского университета, и две дочери: Евпраксия Николаевна и Анна Николаевна; и еще от второго брака – две девочки. Кроме детей Осиповой в доме всегда жили или наезжали разные молодые племянницы и родственницы хозяйки.
Словом, дом Осиповой был известен своим постоянным женским молодым населением. Вся семья Осиповых жила возбужденно-дружно, увлекаясь современной литературой, и особенно вошедшим в славу Пушкиным.
Имя Пушкина еще до его появления произносилось здесь молодежью как символ свободного мятущегося духа, а с приездом прославленного изгнанника в Михайловское весь осиповский дом взволновался и ждал необычайного гостя в Тригорское.
Пушкин, получив приглашение Осиповой, надел молдаванский костюм, привезенный с юга, и, воткнув на голову красную турецкую фреску с длинной черной кистью, взяв палку с толстым набалдашником, пешком отправился с визитом в Тригорское.
Спустившись с горы, пройдя лесной дорогой старую сосновую рощу, он вышел на опушку. Здесь, на границе Михайловского имения, он обратил радостные глаза на три сосны, стройность и пышность которых были так привлекательны на холме, а впереди открывался такой сияющий простор, что Пушкин бегом подбежал к соснам, долго смотрел в холмистую даль, широко вздыхая полной грудью, и, посидев с трубкой, зашагал дальше.
В Тригорском с террасы далеко заметили яркую странную фигуру с красной головой.
– Кто бы это мог быть? Кто? – раздавались девичьи голоса. – Неужели это Пушкин? Походит на Пушкина. Ну да, конечно, он! Мамочка, смотри! Кто же, кроме Пушкина, решится нарядиться турком.
– Он! Он! – решила Прасковья Александровна, поправляя прическу, снимая кухонный передник.
Барышни и хозяйка бросились в комнаты прифрантиться:
– Пушкин! Пушкин!
Студент Алексей Вульф выбежал встречать гостя.
Весело расцеловались.
Пушкин был рад, что Алексей Вульф еще не уехал в Дерпт учиться, а студент торжествовал, восхищаясь встречей со знаменитым пленником именно до своего близкого отъезда, чтобы в университете рассказать товарищам об этом гордом событии.
На террасе вся семья Осиповых встретила дорогого соседа аплодисментами и криками:
– Ура! Пушкин, ура!
Хозяйка, Прасковья Александровна, поднесла гостю букет комнатных цветов и горячо расцеловала смущенного поэта:
– Я очень, очень рада видеть вас, Александр Сергеевич, у себя в доме. Мы все надеемся считать вас постоянным гостем и нашим другом. Молодежь без ума от вас и вам будет у нас всегда сердечно тепло, всегда мило и нескучно.
Барышни развели реверансы.
Девочки Катя и Маша, открыв рот, разглядывали костюм необыкновенного гостя.
Празднично устроили чай с вишневым вареньем, с яблочным пирогом. Горячий, искренний, задушевный прием взволновал Пушкина: он сравнивал мысленно эту соседскую дружественную встречу с недавней мрачностью, какой его встретили черствые родители, недовольные его приездом в родной дом. Щемящий осадок этой горечи Пушкин запивал появившимся ромом.
Пошли разные разговоры и, главное, расспросы об одесской и кишиневской жизни поэта.
Чай кончился тем, что под вечер все пошли к пруду на прогулку.
Прасковья Александровна взяла под руку гостя. Тут Пушкин заметил, что хозяйка слишком внимательна к нему: она то и дело отсылала своих дочерей, племянниц и сына в сторону, очевидно, желая одна остаться с поэтом, которого, однако, больше тянуло к барышням.
Впрочем, Пушкину скучно не было: Прасковья Александровна была достаточно интересна для своих 42 лет, и, главное, обладая большой внутренней одаренностью и обаятельной приветливостью, она могла без конца говорить и находить какие-то замечательные вещи даже там, где ничего замечательного, казалось, не было. Каждому явлению на свете она придавала особое значение и умела это остро подчеркнуть. В каждой встрече человека с человеком она видела какую-то предопределенность.
Пользуясь этой темой разговора, Пушкин вспомнил об Анне Петровне Керн и рассказал Осиповой о своей случайной, но взволновавшей встрече с ее племянницей-красавицей в Петербурге.
Прасковья Александровна с жаром отозвалась:
– О, Аннет – очарованье! Она обещала весной или летом приехать к нам, в Тригорское, и вот вы увидите, убедитесь, что не зря ее встретили…
Поэту много хотелось слышать и говорить о красавице Керн, но предусмотрительная тетушка с разговора о прелестях племянницы перескочила на итальянскую оперу, а потом на Дельвига, близкого друга Пушкина.
После прогулки состоялся шумный ужин со здравицами. Бокалы звенели хрустально:
– За гения новой литературы!
– За чудесного гостя!
– За счастье знаменитого соседа!
– За вольнодумство!
– Мы верим, Александр Сергеевич, что ваш пылающий свободный дух разгорится здесь еще горячей и согреет, и окрылит наши порывы к лучшему.
Пушкин ответил:
– Друзья мои! Что может быть выше и лучезарнее свободы! Я счастлив, что внушаю вам этот дух вольности, но я несчастен тем, что меня за это всячески преследует правительство. Поэтому давайте выпьем за то близкое время полного счастья общей свободы, когда мы будем все действительно свободными.
– Ура! – летели юные голоса.
Алексей Вульф проводил Пушкина до трех сосен.
Тихая августовская ночь располагала к таинственным интимным разговорам.
Пушкина забавляло, что молодой студент не менее его увлекался женщинами и многое понимал в любовных делах, не придавая, однако, как поэт, этому сердечному культу особого серьезного значения. В общем Алексей Вульф нравился Пушкину как жизнерадостный, разносторонний, начитанный, находчивый человек, с которым не жила скука, не дружило разочарование, не любезничала глупость.
Живому поэту с живым студентом было легко и увлекательно. И Пушкину стало страшно досадно, что Алексей Вульф через несколько дней, проведенных весело вместе, уехал в Дерпт до рождественских каникул.