Сергей Савельев – Где ты была все эти годы? (страница 3)

В гостиной повисло мгновенье странного и нежданного никем молчания, всего один миг, одна-две секунды – но они показались Всеволоду минутой, он был в некоторой растерянности, но всё же быстро сориентировался и проговорил:

– Ева, у тебя будет шикарный подарок…

Да, через пять лет Ева получила на шестнадцатилетие что-то весьма не дешёвое, но это было что-то, чего она никогда не вспомнит.

Сейчас, когда Людмиле не хватало денег на траты, то она или просила помощи у отца, который крайне редко отказывал ей, или открывала в любом банке кредитную карту с беспроцентным лимитом по сроку возврата средств, но часто в таких случаях она нарушала сроки возврата долга и снова звонила отцу с просьбами о деньгах.

И вот опять Людмиле понадобились деньги (в этот раз на закрытие кредитки в 150 тысяч рублей), отец долго не отвечал на звонки и терпение Люды не выдерживало «этой невыносимой неопределённости». Неотвратимое намерение получить желаемое прямо-таки заставляло Людмилу жертвовать своим комфортом, прося денег у матери. Она решила позвонить ей, и это была крайняя мера, так как Лилия, если и могла помочь ей с деньгами, то это – не наверняка и не быстро. Людмила часто оказывалась в ситуации «мне срочно нужны деньги!». Как говорится, богат тот, кто беден желаниями, если желания – не мотивация для заработка.

Прислонив смартфон к своему напряжённому лбу, она закрыла глаза, морально готовясь к долгому разговору, затем, с укором постучав им себе по голове, решилась, наконец, нажать «вызов». Лилия ответила очень быстро:

– Алло, доченька, привет! – мягко ответила мама.

– Привет, мам, как у тебя дела? – начала разговор Люда, предвкушая долгую беседу.

– У меня? Ты знаешь, как обычно всё. На пробежке была, потом пыль вытирала, всё-таки, ой, – вздохнула она, – кот дома – это шерсть всегда и везде! Но как же я обожаю своего мохнатого толстячка! Ты, знаешь, не представляю уже, как я без него жила раньше. – протяжно и с улыбкой сказала Лида.

– Мам, слушай, у тебя сейчас можно одолжить немного денег? – вкрадчиво спросила Люда.

– Ты расскажи сначала, как у тебя там, какие планы на день рождения, где и как планируешь отмечать? – еле дослушав, спросила мать, теперь уже точно и окончательно поняв мотив звонка дочери. По её голосу можно было понять, что она чуть поменялась в лице и пыталась сменить тему.

– Да, мы с Маней нашли путёвки классные, на Сэйшелы, четырнадцать дней на двоих… – неуверенно ответила Людмила, уже чувствуя, что разговор не задался.

Лилия долго расспрашивала дочь: сначала на отвлечённые темы, далёкие от сути вопроса. Она рада была разговаривать с уже давно выросшими детьми, поэтому ей хотелось верить (вплоть до самообмана), что дети звонят или приезжают к ней не только просить денег, но и из-за того, что соскучились и хотят поболтать, повидаться. Подобный разговор мог изрядно затянуться, но, когда темы всё чаще и чаще косвенно или напрямую вновь касались денег, то Лилия менялась в голосе, её тон становился отрывистым и горьким, порой, было слышно в трубке, как она тихо плачет.

После некоторой паузы Лилия негромко спросила:

– А… Кстати, как обстоят дела с твоими заказами на переводы?

– Мам, заказы есть, регулярные даже, и иногда очень серьёзного объёма, так что… – придумывала она на ходу, приукрашивая реальное положение дел со своим заработком, – Мам, мне нужно сейчас сто пятьдесят тысяч, но я отдам!

– Скажи! зачем тебе нужно столько денег? И для чего прямо сейчас? – уже громче спросила мать.

– Карту закрыть, иначе проценты набегут… – подавленным безысходностью голосом сказала она.

– Я даю тебе эти деньги, но знай, Люда, – больше на погашение твоих долгов у меня денег нет! Прости. – заключила Лилия и Люда тут же пропищала:

– Мамуля, спасибо! Обожаю тебя! Жди, я скоро заеду к тебе. Целую! – и сбросила вызов.

Лилия жила в режиме ожидания, уже не зная, чего и кого ждёт, как одинокая орхидея в стеклянной колбе, лишённая связи с внешним миром, только в её случае она была лишена настоящей любви и внимания со стороны мужа Всеволода.

Она любила одеваться весьма дорого, но в разных стилях, не выходящих за рамки её возраста, – часто с яркими акцентами, очевидно, для того, чтобы её замечал муж. Но он, как правило, смотрел как будто сквозь неё, постоянно о чём-то или о ком-то думая. Лилия этого не хотела игнорировать и в таких случаях переспрашивала мужа: «Повтори. Что я сейчас сказала?!» Но Всеволод, благодаря ещё звучащим до этого в его ушах словам Лилии, мог повторить лишь два-три слова из сказанного, и тогда получал в свой адрес раздражённую тираду: «Нет, ты меня не слушал! Ты повторяешь на автомате отдельные слова! Сути сказанного ты не понял». Тогда ему становилось немного неловко, но это лёгкое чувство вины перед женой быстро вытеснялось раздражением, и начиналась словесная перепалка, или молчаливые обиды с разводом по разным комнатам.

Лилия часто срывалась на мужа по мелочам, невольно вымещая досадную горечь, которая питалась тающей надеждой на его к ней внимание и любовь. Когда ещё их дети были маленькими, она замечала и чувствовала, как супруг отстраняется. В минуты близости она ощущала по его прохладному взгляду и формальным прикосновениям, что мысли и чувства Всеволода далеки от их единения, словно он был где-то или с кем-то даже во время секса, которого у них, впрочем, не было уже много лет.

Когда у Лилии обострялась астма, то ухудшение её состояния могло длиться до двух недель. При этом известные астматические симптомы сопровождались нестабильным психоэмоциональным состоянием, повышенной раздражительностью и слабостью, ухудшением сна. В эти сложные периоды Ева практически жила у матери, старшая дочь и сын не появлялись в гостях у родителей, а матери даже не звонили.

Отношения Евы с отцом складывались по принципу «игра в одни ворота». Она была продолжением комфорта отца в любое удобное для него время, например, когда ему хотелось отдохнуть от охоты, посиделок в бане с друзьями или от каких-то поездок куда-то, о подробностях которых он никому не сообщал – ни жене, ни детям. Для Всеволода забота Евы была как воздух, – её не замечают, когда она есть, была фоном для его будней, но благодарность за неё была настолько скупа, словно это товар, которого нигде не достать. Отец воспринимал это как должное, при этом сила характера Евы его раздражала – он неосознанно чувствовал в ней упрёк своей властной натуре.

Одновременно с этим отец мог искренне восхищаться тем, кто громко заявлял о себе – старшей дочерью Людмилой, или историями о достижениях детей своих друзей, которых он иногда сравнивал или ставил в пример Еве. Сравнения с чужими детьми обижало Еву до самого дна её нежного сердца, её глаза тут же невольно становились мокрыми, и она ладонью прикрывала лоб, чтобы никто не видел её глаз. В эту минуту Ева думала: «любит ли меня папа? Ведь если любишь кого-то – будешь ли сравнивать его с кем-то?».

Трагедия Евы, отчасти, заключалась в том, что она пыталась купить внимание отца валютой, которой в её семье не торговали. Она предлагала тихую преданность, а он ждал громких побед. Она дарила постоянство, а его взгляд выхватывал только яркие вспышки.

Вообще, она часто отказывалась от себя ради других. Ей было невероятно сложно людям говорить «нет».

Сердце Евы как бумажная снежинка было изрезано детскими и подростковыми травмами, некоторые глубокие порезы никогда не заживали до конца, а те, что были поменьше – оставили шрамы, которые напоминали о себе.

Однажды весной трёхлетнюю Еву родители привезли погостить к бабушке на дачу в ближнее Подмосковье. Тепло одетая, в утеплённых резиновых сапожках маленькая девочка вышагивала по лужицам из талого снега, которые наутро покрывались тонким слоем льда. Пока мартовское солнце не успевало растопить тонкие стёкла льда они с бабушкой выходили на прогулку, Еве очень нравилось бегать по замёрзшим лужам и хрустеть ледяными стекляшками. Одна из таких прогулок закончилась тем, что сзади к Еве тихо и без предупреждения подбежала собака породы «двор-терьер» и ухватила зубами за левую штанину, начав злобно рычать и трепать её из стороны в сторону. Трёхлетний ребёнок впал в состояние ужаса и не мог даже посмотреть налево – в сторону собаки, это длилось недолго, так как бабушка тут же бросилась на собаку и что было сил, схватилась за собачью спину. Псина тут же отпустила хватку и, завизжав, убежала прочь. Этот случай для Евы закончился без физических травм, но, имея теперь психофизиологическое осложнение – иногда её тревожил нервный тик глаз.

В тринадцать лет подростка Еву заманил к себе домой сосед по квартире (на вид двадцати пяти лет) под вполне обыкновенным предлогом – «Ева, хочешь посмотреть, какие я высадил цветы? Ты таких – точно ещё не видела!» – он включил компакт-диск с порнухой и, насильно удерживая Еву с закрытым ртом, заставлял её смотреть на экран монитора. Когда девочка пыталась закрывать глаза, то паскуда-извращенец угрожал ей изнасилованием. Когда всё кончилось, подавленная она тут же выбежала из квартиры мерзоты-развратника и заперлась дома, родители в это время были на работе, сестра и брат в школе. Она легла в ванну, открыла дрожащими руками воду и закрыла лицо руками. В её голове не было никаких мыслей, только обрывки пошлых картинок стояли в глазах, от которых её тошнило. Позже этот упырь съехал из своей квартиры и больше никогда там не появлялся.