Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 110)

По мнению московского городского головы М.В. Челнокова, последним толчком к возникновению немецких погромов конца мая 1915 г. можно было «считать случаи остро-желудочных заболеваний на Прохоровской трехгорной мануфактуре, объяснявшиеся темным людом отравлением воды немцами». На то же указывал и московский градоначальник генерал-майор Е.И. Климович, сменивший на этом посту А.А. Адрианова, отстраненного от должности после майских событий. В донесении от 10 июля 1915 г. в Департамент полиции он писал, что беспорядки возникли «на почве раздражения из-за применяемого германцами и австрийцами способа ведения войны, а также в связи с возникшими на Прохоровской мануфактуре остро-желудочными заболеваниями, которые народная молва приписывала отравлению немцами питьевой воды»[521].

Массовые антинемецкие выступления в Москве начались с прекращения работ на ряде предприятий и требования удалить оттуда «немцев». Так, 26 мая вспыхнули беспорядки на ситценабивной фабрике А. Гюбнера в районе I участка Хамовнической части, где одним из директоров правления состоял германский подданный Шварц, а среди старших мастеров было 18 эльзасцев, уже во время войны перешедших из германского подданства во французское. В связи с этим заметим, что еще 15 марта 1915 г. на имя председателя Совета министров поступила телеграмма владельцев некоторых мануфактур Московского района, в которой говорилось, что местная власть настойчиво требовала увольнения эльзасцев французского происхождения как германских подданных, в срок до 1 апреля. Владельцы же мануфактур Тверской, Коншина, Цинделя, Даниловской и Гюбнера, на которых с начала войны были оставлены такие колористы, химики и мастера, ходатайствовали об отмене распоряжения об увольнении эльзасцев как незаменимых специалистов, удаление которых с предприятий должно было неминуемо вызвать «крупное расстройство производства и даже остановку работ». В результате прошения эльзасцы были взяты под французское покровительство и оставлены на мануфактурах. В рабочих же кругах они вызывали ничуть не меньшее недовольство, чем собственно немцы.

Ближайшим поводом для возникновения волнений среди гюбнеровских рабочих послужили подозрительные заболевания холерой, появившиеся в Москве на фабрике Прохоровской трехгорной мануфактуры, где заболело в течение 20 мая и следующих дней до 168 человек, причем у 64 была установлена холера и из них 14 человек умерли еще накануне, 25 мая вечером, по окончании работ, вышедшие из корпусов рабочие фабрики столпились на фабричном дворе и на вопросы администрации о причинах волнения ответили криками: «Долой Шварца, долой немцев, они нас отравляют!». Расходясь они заявили, что на утро не выйдут к фабричному чаю из опасения, чтобы немцы их не отравили.

Утром 26 мая гюбнеровцы (около 1,5 тыс.) не стали на работу и, собравшись на фабричном дворе, потребовали немедленного удаления с фабрики немцев. Уговоры фабричной администрации, местного пристава и фабричного инспектора никаких результатов не дали, и рабочие подали инспектору петицию об удалении 11 из числа вышеуказанных эльзасцев. Однако требование это не было удовлетворено, так как администрация фабрики признала его неосновательным. В 7 часов вечера толпа рабочих фабрики Гюбнера с царским портретом, национальными флагами, пением гимна и криками «Долой немцев!» отправилась на Пресню к ситценабивной фабрике Прохоровской трехгорной мануфактуры. Расспросив там о холерных заболеваниях, они подошли к запертому фабричному двору и пытались снять с работы местных рабочих. Когда же на их крики «Выходи, бросай работу, бей немцев» прохоровские рабочие не откликнулись, пришедшие стали им грозить кулаками и камнями. Несколько человек бросились к вышедшему за ворота Н.П. Прохорову, заведовавшему ткацким отделением, с криком «шапку долой», а один из рабочих поднял на него руку, но Прохоров сам успел снять шляпу, а прибывшие к этому времени конные городовые с и. о. полицеймейстера 2 отделения Н.В. Семеновым во главе стали оттеснять толпу. Никто из прохоровских рабочих к манифестантам не присоединился, и они удалились, пробыв у фабрики около часа.

Еще одним проявлением антинемецких беспорядков 26 мая было столкновение женщин, получавших поденную работу по шитью белья для нужд действующей армии из Комитета великой княгини Елизаветы Федоровны, с принятой за немку заведующей раздачей заказов Можаровой, «которую швеи обвинили в отнятии у них работы и передаче ее австрийской фирме Мандль (точнее образовавшемуся после ее ликвидации обществу „Марс"), а также в произнесении оскорбительных для нашей армии выражений». Хотя фактически передача заказов состоялась по распоряжению Интендантского ведомства, и нисколько не зависело от Комитета великой княгини, распространился слух, что это сделано по повелению Елизаветы Федоровны – немки по происхождению. Несколько сот женщин, лишенных вследствие этого своего заработка, собрались на Скобелевской пл. у генерал-губернаторского дома, где помещался названный Комитет. Они шумно протестовали против передачи работы обществу «Марс» и намеревались расправиться самосудом с заведующей, причем в генерал-губернаторском доме было разбито несколько стекол. Для спасения заведующей полиция была вынуждена вывести ее с заднего крыльца и увезти в автомобиле. Благодаря вмешательству главноначальствующего князя Ф.Ф. Юсупова, выдача работы женщинам была возобновлена, о чем он объявил приглашенной к нему депутации солдаток, которые затем спокойно разошлись по домам. Отметим, что главноначальствующий в начальный период майских беспорядков был простужен и по совету врачей не выходил из дома.

В.М. Дорошевич полагал, что в первый день (до вечера) погромы носили трезвый характер и поэтому имели «благородный» оттенок. «Вы помните московский немецкий погром. Излишне повторять, что дважды два четыре, то всякий погром безобразен. Всякий, я думаю, понимает, что сыпать семена из магазина Иммера на мостовую не значит „сеять разумное, доброе, вечное“. Но даже павши до безобразия, благородный человек и в этом падении сохраняет оттенок благородства. Первый день погром носил характер своеобразной справедливости, даже благородства и великодушия. Погром был направлен против немцев. Толпа подходила к магазину с иностранной фамилией. Бледный, как полотно, хозяин выносил какие-то бумаги, патенты, доказывал, что он англичанин, француз, бельгиец. Толпа кричала „ура“ и шла дальше. В одном месте при мне приняли за немецкий – еврейский магазин. Несчастный хозяин метался пред толпой. „Какой же я немец? Я еврей! Еврей я! Еврей!“. Послали за домовой книгой. Прочли его еврейское имя. И толпа… закричала „ура“. В первый раз за всю русскую и еврейскую историю. Ничего не тронули. Около громившей толпы спокойно гуляли – именно „гуляли“ – женщины, дети. Надпись „фирма русская“, национальный флаг; раненый из лазарета, стоявший у магазина и говоривший: „Братцы, это русская лавка“, – спасали от всякого насилия. Толпа разрушала, но не оскверняла своих рук кражей. В гневе она священнодействовала. При мне против Жирардовских мануфактур пожилой рабочий вырвал из рук старухи цветную рубашку, которую она подобрала на мостовой. „Постыдилась бы, бабушка! Нешто можно?“ „Я внуку! – конфузливо возражала старуха, – все одно, пропадет!“. „Это все равно, что воровать с пожара“. Две рабочие девушки подобрали выброшенную из магазина Вейса пару бронзовых туфель. Боже, как они их рассматривали! Как любовались каждой „строчкой“. Мечта жизни! Словно кусок от сердца они оторвали. Бросили туфли на землю и начали топтать. Уж очень было соблазнительно! Против какого-то модного магазина молодой рабочий держал в руках большую связку шкурок шеншиля и с любопытством разглядывал: „Крысы, что ли?“. „Это называется шеншиля! – пояснила проходившая мимо и „залюбовавшаяся” дама, – вы знаете соболь? Дорогой мех“. „Слыхал“. „Ну вот, так эти шеншили в двадцать, в тридцать раз дороже соболя. По всей Москве, может быть, найдется только десять миллионерш, у которых есть цельные шубы из шеншиля“. „Скажи, пожалуйста“. Я передаю слова рабочего, как фонограф. Он разорвал шкурки одна за другой. „Еще подумают, что я своему Демочке на шапочку хочу взять!“. Можно было гордиться, что принадлежишь к народу, даже среди неистовства сохраняющем благородство. Бедному, но величавому»[522].

Но вечером, когда были разграблены винные магазины ситуация изменилась в худшую сторону. «Но все это длилось только в течение дня. К вечеру разбили два винных склада: на Ильинке и на 1-й Мещанской. Вы помните эту ночь. Поджогов, пожаров, неистового, сплошного грабежа. Когда утром я прошел по тем же улицам… По ним словно прошли другие люди… Все было разгромлено. Без разбора. Магазин, где вчера кричали „ура“ хозяину-французу, был разбит в дребезги. Надписи „магазин русский“ валялись среди щеп и обломков. Пронеслось „бессмысленное и беспощадное“. Не русское. Просто – пьяное. Введя трезвость по случаю войны, Николай II подрубил тот сук, на котором держалась его власть. Восстание было неизбежно. Но у пьяного народа это превратилось бы в дикий, беспорядочный бунт, который был бы, как огонь, залит кровью. И только у трезвого народа бунт превратился в революцию. Ибо революция – это организованный бунт. Планомерный, здравый, знающий, к чему он стремится, владеющий собой и выбирающий самые лучшие, самые верные средства. Революция – это порядок. Революция – это организация. В революцию превращается только трезвый бунт. На моих глазах произошла турецкая революция. Я был тогда в Константинополе. И оставалось только удивляться, с какой странностью, с какой легкостью прошла турецкая революция. У какого темного, какого граждански совсем неразвитого, у какого совсем уж несознательного народа! Только потому, что этот народ, как мусульмане, трезв»[523].