Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 109)

Сын Ф.Ф. Юсупова (тоже Ф.Ф. Юсупов) оправдывал отца: «В те годы почти все крупные предприятия, особенно в Москве как городе промышленном, принадлежали немцам. Немецкая наглость не знала границ. Немецкие фамилии носили и в армии, и при дворе. Правда, многие высшие сановники и военачальники были балтийских корней и ничего общего с неприятелем не имели, но народ о том не задумывался. Иные люди и впрямь верили, что государь по доброте душевной взял к себе на службу пленных немцев-генералов. Да и образованные всерьез удивлялись, почему это на государственных постах все лица с нерусскими фамилиями. Пользуясь общими настроениями, агенты немецкой пропаганды старались вовсю, подрывали доверие к императорской семье, внушали, что и сама государыня, и почти все великие княгини – немки. Все знали, что императрица ненавидит Пруссию и Гогенцоллернов, но это дела не меняло. Моя матушка однажды заметила государю, что общество раздражено на придворных „немцев“. „Дорогая княгиня, – отвечал государь, – что же я могу сделать? Они любят меня и так преданны! Правда, многие стары и выжили из ума, как бедняга Фредерикс. Третьего дня он подошел ко мне, хлопнул меня по плечу и сказал: „И ты, братец, здесь? Тоже зван к обеду?“»[515].

В конечном итоге все это вылилось в немецкие погромы. «Вся эта недостаточно обдуманная политика Юсупова заставляла невольно тревожиться за Москву, тем более что в Департаменте полиции имелись сведения о далеко не спокойном настроении среди разных слоев населения Москвы, распространении всевозможных слухов, включительно до обвинения великой княгини Елизаветы Федоровны – этой святой, можно сказать, женщины, в германофильстве. Все эти слухи, среди которых были и рассказы о всевозможных бесчинствах и преступлениях немцев внутри России, а также и об отравлении ими рабочих на фабриках Прохоровской мануфактуры и „Богатыре“, нервировали массы и возбуждали их. Озлобление против немцев, против каждого, носившего нерусскую фамилию, росло с каждым днем, а князь Юсупов вместо того, чтобы внести успокоение, стараться объяснить нелепость многих слухов, как бы нарочно своими мерами подливал масло в огонь, и 26 мая в Москве начались беспорядки»[516].

Правда, по свидетельству А.П. Мартынова, накануне погрома Ф.Ф. Юсупов озаботился судьбой винных складов в Москве, но решить проблему не смог. «Второй антинемецкий нажим произошел несколько позже, весной 1915 г., и окончился немецким погромом… Во время одной из многих бесед с князем, не помню, по какому вопросу именно, кажется, о винных складах и способах и мерах, которые следует принять для их охраны, я, не имея необходимых сведений и данных, предложил князю устроить специальное совещание и собрать лиц, которые с пользой для дела могут представить свои заключения. Князю моя мысль очень понравилась. Он приказал приехать и мне. На другой же день на совещание собралось человек двадцать – двадцать пять, причем добрая половина из нас была вызвана, как говорится, „не по адресу“. Был неизбежный Н.В. Глоба, этот фактотум (фактотум – исполнитель частных поручений. – Прим. автора) князя, были чины судебного ведомства и полицмейстеры; присутствовали чины и совершенно неподходящих ведомств. Князь вдруг задал громко вопрос, обращаясь ко мне: „Скажите, полковник, сколько именно в Москве винных складов и магазинов?“. Я ответил, что у меня этих данных не имеется. В этот момент вошедший лакей доложил князю, что меня требуют к телефону. Я вышел. Возвратившись, я застал полицмейстера, генерала Золотарева, доказывавшего, что полицейских сил недостаточно для действительной охраны винных складов, на что князь раздраженно сказал „Вылить тогда это вино к чертовой матери!“. Однако ему резонно указали, что на складах Депре и Леве лежат слишком дорогие вина, чтобы принимать столь крутые меры. После совещания полицмейстер Золотарев, выходя со мной, сказал мне, смеясь: „Когда вы вышли на телефонный вызов, князь развел руками и недоуменно произнес: „Ну как же так? Начальник Охранного отделения не знает, сколько в Москве винных складов!”“»[517].

Журналист В.М. Дорошевич в беседе с разными министрами внутренних дел и министром финансов П.Л. Барком призывал уничтожить все запасы спиртных напитков в России. «С 1915 г. какие ни бывали перемены – был министром Николай Алексеевич или заменял его Алексей Николаевич, ко всем: к Маклакову, к Хвостову, к Протопопову, к Барку, к общественным деятелям, к тогдашнему московскому городскому голове Челнокову, к А.И. Гучкову как к человеку с огромными связями, – я ко всем обращался, всем надоедал одним и тем же: „В России, несомненно, предстоят колоссальные волнения. Какой характер они примут, превратятся ли в „бунт бессмысленный и беспощадный”, – зависит от того, будет ли народ трезв, или в толпе будет много пьяных. У нас огромные склады водки, спирта, вин. Это пороховой погреб, на котором взлетит на воздух Россия. Опившись, люди натворят такого, что сами потом, через три дня, схватятся за голову: „Неужели это мы, мы наделали?“. Общественные деятели говорили: „Да это очень, очень серьезно!“ Благодарили за „важное указание“ и теми отпихивались от меня, как в деревне отпихиваются от плывущего по реке утопленника. Министрам я говорил: „Ведь у вас губернаторы есть „со всячинкой”. Вдруг какому-нибудь из них придет в голову показать вместо свободы „Кузькину мать”, отличиться, создать у себя пугачевщину и ее усмирить? Разумеется, он поставит около винных складов по паре городовых „для охраны”. Но это будет перстом указующим: „Вот, ребята, где водка!“. Маклаков и Хвостов ничего не возражали против того, что у них губернаторы „со всячинкой“. А Протопопов даже с оживлением подхватил: „И не говорите! Такие есть мерзавцы, что и вообразить себе невозможно!“. Господин Барк разводил ручками. Есть люди, про которых следует говорить, как про самовары – у них ручки. Министр Барк разводил ручками и говорил: „Что ж прикажете делать? Уничтожить! Запасы? Но ведь я казначей. Не могу же я уничтожить вверенного мне казенного имущества. Ведь это стоит…“. И он приводил мне сумму в несколько десятков миллионов. Сколько стоят спирт и водка. Но Россия-то стоит больше? „Самое обидное, – говорил я, – платить за страховку. Платишь, платишь. Имущество, слава богу, не горит. А все платишь! Неужели же Россия не стоит нескольких десятков миллионов, чтобы ее застраховать? Ведь, это же страховая премия за Россию!“. Господин Барк разводил ручками. Наконец, когда я ему, вероятно, окончательно надоел, он встретил меня весело: „Все сделано!“. „Уничтожено?“. „Н-нет. Но мной отдан приказ – чуть что начнется, уничтожать немедленно“. „Вы хотите уничтожать порох, когда начнется пожар?“. То, что я говорил, не замедлило оправдаться»[518].

«Проморгал» Ф.Ф. Юсупов и начало майских немецких погромов. «Приблизительно в апреле того же года так называемая желтая пресса в Москве, подогреваемая дурно понимаемым патриотизмом обывателя, стала указывать „на немецкое засилье“. Появились списки немецких фирм, немецких магазинов. Газеты стали отводить целые столбцы перечню немецких предприятий в Москве. Поползли слухи о том, что где-то кто-то покажет московским немцам кузькину мать! Разговоры на эту тему стали учащаться. В одной из своих бесед с князем Юсуповым я указал на могущие быть опасными последствия этой открытой газетной провокации. Правда, немецких фирм в Москве было много, но к ним как-то так привыкли в городе, что при отсутствии специального подчеркивания „немецкого засилья“ обыватель равнодушно проходил бы мимо всех этих „Циммерманов“ и других иностранцев. Когда же изо дня в день газеты помещали столбцы их фамилий, эти немцы стали как-то раздражать даже спокойного и сравнительно уравновешенного обывателя. Я рекомендовал князю повлиять на газеты и остановить нарочитое подстрекание обывателей. Не знаю почему, но князь не внял моим доводам. В своих очередных двухнедельных рапортах градоначальнику со сводкой о настроении в Москве (эти рапорты градоначальник завел сам, не знаю, в каких видах) я сообщал о возможном антинемецком выступлении толпы в результате газетной травли. Относилось ли все это непосредственно к деятельности Московского охранного отделения? Конечно, мне полагалось вообще знать все. Правда, в данном случае об антинемецком выступлении говорилось чуть ли не открыто, и суть дела заключалась не в какой-то особой осведомленности, а в обычных, чисто полицейских мерах охранения внешнего порядка на улице; это не относилось к моему ведомству. Погромные настроения висели в воздухе; возможность погрома при любом уличном скоплении толпы чувствовали все, а не одни власть имущие»[519].

В.Ф. Джунковский считал, что поводом к немецким погромам послужили также неправильно понятые действия великой княгини Елизаветы Федоровны и Г.Е. Распутин. «Ближайшими событиями, послужившими толчком к беспорядкам, была передача Комитетом великой княгини Елизаветы Федоровны по оказанию помощи семьям запасных заказа по шитью белья для нужд действующей армии австрийской фирме Мандль. Фирма эта, хотя и была преобразована в акционерное общество под председательством графа Татищева (председателя правления Соединенного банка), но в народе продолжала считаться иностранной. Хотя фактически передача названной фирме этих заказов состоялась по распоряжению интендантского ведомства, и потому лишение работы жен запасных в силу этого распоряжения не было виной Комитета великой княгини, тем не менее среди населения ходили слухи, что все это сделано по повелению великой княгини – немки по происхождению, и что она ничем не лучше всяких „цинделей“ и прочих немцев. Кроме того, наглое поведение Распутина, имевшее место в Москве еще так недавно, набросило тень на царскую семью и стало рассматриваться как открытое, демонстративное выступление немецкой партии, чувствующей за собой властную поддержку. Все это за последние дни создало весьма сильное негодование против немцев и, к сожалению, весьма антидинастическое настроение. Возникновение холеры на некоторых фабриках, приписанное также немцам, еще более усилило враждебное к ним отношение населения. За несколько часов до погрома заметны были кучки людей, где велись беседы на эти темы»[520].