Сергей Сафронов – «Сухой закон» в России в воспоминаниях современников. 1914-1918 гг. (страница 111)

Американский писатель и журналист Д. Рид, побывавший в 1915 г. в России, утверждал, что спиртным во время погромов население снабжали чуть ли не местные власти. «В Петрограде было несколько нелепых военных распоряжений. Если вы говорили по-немецки по телефону, вы облагались штрафом в три тысячи рублей, а если кто-нибудь замечал, как вы разговаривали по-немецки на улице, то наказанием была Сибирь. Я слышал из вполне достоверного источника о двух профессорах восточных языков, которые, гуляя по Морской, разговаривали друг с другом на древнеармянском языке. Они были арестованы, и полицейские показали, что язык этот был немецкий. Однако, несмотря на это, факт остается фактом – любой немец с деньгами мог жить, сколько ему угодно в Петрограде или Москве, и проявлять свой патриотизм, как ему вздумается. Например, большая немецкая колония в Москве давала в ноябре 1914 г. обед в шикарнейшем отеле, во время которого распевали немецкие песни, произносили на немецком языке речи, посылавшие в преисподнюю царя и его союзников, и крики «Hoch der Kaiser!» (Высокий император! – Прим. автора) потрясали воздух. Так или иначе, ничего не было предпринято по этому поводу. Но шестью месяцами позже полиция решила проучить их, не выдавая в то же время себя, с тем чтобы подорвать их германские доходы. Откуда-то было раздобыто изрядное количество водки, из церквей вынесли иконы, и подстрекаемая полицией толпа начала громить немецкие дома, магазины и отели. После того как некоторые из таких домов были разгромлены, люди обратили внимание и на французские, и на английские, и русские владения. Раздались крики: „Долой богатых! Довольно спекулировать на наши деньги!“. Прежде чем кончился погром, почти все большие московские магазины были разбиты и разграблены; многих состоятельных русских, и мужчин и женщин, повытаскивали из автомобилей и экипажей и побросали в воду. Русские из высших классов не преминули поднажиться на этом деле. Они приказывали своим слугам и лакеям броситься в свалку и забрать столько шелка, кружев и мехов, сколько они смогут унести на своих плечах… В результате этой патриотической демонстрации градоначальник, губернатор и полицмейстер были уволены со службы. Другой характерный для российских методов случай – как германцы были окончательно выселены из Москвы. Их сослали? Посадили в концентрационный лагерь? Нет. Полиция неофициально уведомила их о том, что если живущие в Москве немцы хотят покинуть Россию, то для этого есть возможность. В Москве, говорили они, германцу немыслимо получить паспорт для возвращения на родину, но если поехать в Пермскую губернию, что на пороге Сибири, у основания Уральских гор, то там можно хлопотать о паспорте и получить разрешение на выезд. Сотни германцев поняли намек и облепили поезда, отправлявшиеся по направлению к Перми. Они и до сих пор еще там»[524].

Свидетелем немецких погромов в Москве был и Г.К. Жуков. «Начало Первой мировой войны запомнилось мне погромом иностранных магазинов в Москве. Агентами охранки и черносотенцами под прикрытием патриотических лозунгов был организован погром немецких и австрийских фирм. В это были вовлечены многие, стремившиеся попросту чем-либо поживиться. Но так как эти люди не могли прочесть вывески на иностранных языках, то заодно громили и другие иностранные фирмы – французские, английские»[525].

Публицист С.П. Мельгунов описывал в своем дневнике увиденное во время погромов: «В Москве творится полная неразбериха. Накануне началась забастовка – не желают работать на немцев. Утром перед Котельнической частью был молебен в присутствии большой толпы. А.М. Васютинский спрашивал, по какому случаю – против немцев. Открылось шествие с флагами и пр. При пении „Боже царя храни“ шествовала тысячная толпа во главе с людьми со значками общества „За Россию“. Сзади начинались погромы. Предварительно во всех московских газетах, кроме „Русских ведомостей“, печатались списки высылаемых немцев. Накануне усиленно раздавали листки с перечнем и адресами немецких торговых фирм. Все газеты трубили о зверствах немцев. Решили, очевидно, поднять настроение по растопчинскому методу ввиду неудач на войне… Погром разросся и превратился в нечто совершенно небывалое – к вечеру были разгромлены все „немецкие“ магазины. Вытаскивали рояли и разбивали. Полиция нигде не препятствовала погромщикам… Власти, очевидно, не ожидали, что погромы примут такой масштаб»[526].

27 мая манифестации охватили большую часть московских окраин. Вопреки ожиданиям фабричной администрации на Прохоровской мануфактуре этот день прошел спокойно, но работы не возобновились на фабрике Гюбнера. Собравшись утром, гюбнеровские рабочие вновь составили манифестацию. К ним присоединились рабочие других соседних фабрик, и толпа с царским портретом и национальными флагами двинулась из Хамовников через Крымский мост в Замоскворечье. Исполняющий обязанности помощника московского градоначальника А.Н. Севенард, сообщив полицмейстеру 4-го отделения генерал-майору Н.А. Миткевичу-Жолтоку о том, что в его район направляется толпа манифестантов, передал ему от имени градоначальника, что «рассеивать эту толпу не следует, а надо только следить, чтобы не было нарушения порядка»[527].

Встретив толпу у Серпуховской заставы и расспросив участников шествия, Н.А. Миткевич-Жолток выяснил, что целью манифестации было выражение протеста против немцев, оставшихся в Москве. Шествие по всем признакам было мирным, патриотическим, а действия манифестантов не предвещали никаких эксцессов. Около полудня толпа подошла к фабрике товарищества Даниловской мануфактуры. Один из рабочих, вскочив на бочку, обратился к манифестантам с убеждениями не нарушать порядка и вести себя спокойно. Слышалось пение гимна и раздавались крики «Долой немцев!». После обеда к манифестантам начали присоединяться даниловские рабочие, и пошли разговоры о том, чтобы идти к градоначальнику с ходатайством об удалении с заводов и фабрик всех немцев. Когда полицейский надзиратель фабрики заявил, что немцы уже давно удалены с Даниловской мануфактуры, и остались только эльзасцы, ему возражали, что последние такие же немцы и что их всех нужно «в петлю и в Москву-реку». С криками «Долой немцев!» рабочие хлынули во двор фабрики и обошли фабричные корпуса, разыскивая «немцев», но никого не нашли. Затем, около 2 часов дня, вся толпа, возросшая примерно до 10 тыс. человек, с царским портретом, флагами и плакатами с надписями «Долой немцев!» двинулась к фабрике Цинделя в Кожевниках.

Услышав от стоявшей у Даниловской мануфактуры толпы, что манифестанты собираются идти в градоначальство, полицмейстер Н.А. Миткевич-Жолток поехал доложить об этом генерал-майору А.А. Адрианову. Градоначальник, сославшись на сообщение начальника Охранного отделения о том, что оснований ожидать беспорядков не имелось, распорядился на всякий случай выставить наряды для наблюдения за порядком. Он поручил передать манифестантам, что они будут к нему допущены и, если пожелают, могут также выбрать депутатов к князю Ф.Ф. Юсупову. При этом градоначальник приказал Миткевичу-Жолтоку обратить особое внимание на охрану электрической станции «Общества 1886 г.», находящейся в Замоскворечьи на Раушской набережной.

Узнав, что огромная толпа рабочих направилась от Даниловской мануфактуры к фабрике товарищества «Эмиль Циндель», Н.А. Миткевич-Жолток отдал по телефону приказание собрать в наряды всех свободных городовых в Пятницких и Якиманских участках своего отделения и лично направился на место. Подошедшая к фабрике манифестация, состоявшая преимущественно из подростков и женщин, насчитывала от 8 до 10 тыс. человек. Она была встречена небольшим нарядом полиции во главе с приставом 2-го участка Пятницкой части Ф.Л. Эклоном и его помощником А.А. Унтиловым. Управляющий фабрикой московский мещанин, датчанин по происхождению, Г.Г. Карлсен, вопреки советам Ф.Л. Эклона не раздражать толпу, решил не допускать ее на фабрику. Тогда манифестанты стали ломиться в запертые ворота, требуя впустить их для проверки, нет ли на фабрике немцев. Г.Г. Карлсен согласился впустить только нескольких депутатов от толпы, но так как последние, обходя корпуса, долго не возвращались, толпа заволновалась. Раздались крики: «Наших арестовали», «пристав сам немец». Несколько рабочих перелезли через ворота и стали отворять засов у калитки.

Карлсен пытался им воспрепятствовать, но ему и находившимся у ворот городовым пришлось уступить.

Рабочие открыли ворота и озлобленная противодействием толпа ворвалась во двор. Управляющий скрылся и заперся в конторе. Выломав двери, рабочие принялись громить контору и стали бить Г.Г. Карлсена. Один из полицейских чинов по телефону сообщил в градоначальство, что фабрике угрожает погром и что жизнь управляющего в опасности. В то же время начали бить и пристава Ф.Л. Эклона, вышедшего на улицу доложить о бесчинстве толпы подъехавшему в это время из градоначальства полицмейстеру Н.А. Миткевичу-Жолтоку. В адрес Ф.Л. Эклона в толпе кричали: «Бей его, он нашего ножом пырнул», причем один из участников шествия поднял вверх руку, вероятно пораненную об украшение верхней части железных ворот. Ударил кто-то по голове и помощника пристава А.А. Унтилова.