Сергей Ронин – Пекарь и могильщик (страница 3)

* * *

Первые недели прошли, по счастью, в сравнительном покое: работать приходилось редко, январские морозы миновали, порой наступала долгожданная оттепель – копать становилось чуть легче. Как и думалось, никому и дела не было куда подевался прежний могильщик; справлялись только отчего такому молодому и видному не нашлось занятия поприличней. Виктор всякий раз отвечал, что прежнего перевели на службу в столицу, мол, на повышение пошел, а его прислали на замену из выдуманной им «Имперской гильдии ритуальных услуг». Ему непременно верили – кладбище и впрямь оказалось либо для горожан сомнительной репутации, либо для полнейших бедняков – народу простому, думать о столичных гильдиях не привыкшему (многие слово такое если и слышали, но чего оно значит знать не знали). Таких покойников порой и не отпевали даже, привозили на катафалке прямо из морга, и оставляли на поруки Виктору.

О кладбище ходила молва как о месте, что лучше обходить стороной; притом никто толком не мог объяснить почему: так уж с испокон веков сложилось. Никакой мистики там не случалось, волки на полную луну не выли, а постояльцы вели себя, как и положено: тихо и мирно. Всё больше сетовали на башню: богобоязненным горожанам та виделась некой чертовой обителью, пристанищем для всей местной нечистой силы, хоть и доподлинных доказательств на то не приводили. Филимоновой ее никто не звал, удивлялись откуда Виктор такое выдумал; как она появилась, кто и зачем возвел никто не знал, ровно, как и само кладбище, будто стояли они там с самого дня сотворения мира. Сколько ни пытались снести ее, а кладбище сравнять с землей, так ничего и не вышло – ни один городской голова не решился встать наперекор «темным силам». Порой и вовсе казалось, что город сам по себе, а башня с кладбищем сами по себе; даже церковь с могильщиком дел не имела, будто не замечала. Более того, чина кладбищенского смотрителя никогда не существовало в Имперском табеле, но в болоте Орнаменской бюрократии внимания на то не обращали и Виктору неуместных вопросов не задавали.

* * *

Всякий раз, перед тем как предать земле покойника, Виктор выполнял свой незатейливый ритуал, а об истинном его предназначении старался не думать, пытался хоть немного сохранить веру в старые догматы, по которым место в загробной жизни подбиралось по поступкам, а не по велению случая.

Дохода служба считай не приносила – по устоявшейся традиции хоронили на этом кладбище даром; ни цветов, ни памятников не заказывали, и о благосостоянии могильщика не заботились, а потому жить в первые дни приходилось почти в впроголодь; «наследства», кроме той единственной бутылки коньяка, хозяин не оставил, да и испарилась она уже к вечеру следующего дня. К счастью, после похорон нередко перепадало угощение: соленья, хлеб, но чаще выпивка; а если кто раздобрился на пару другую копеек Виктор захаживал в самый простецкий трактир – от души поесть и за рюмкой другой выветрить из памяти бесконечные слезы и рыдания родственников, от которых с непривычки казалось, что вот-вот спятишь.

В то же время пожаловал к церковным копателям – искать профессиональной мудрости. С ними поладил сразу: верно угадав, что больших пьянчуг в городе не отыскать, заявился к ним с подходящим гостиным: четверть пшеничной водки что досталась от одного необыкновенно щедрого клиента. Копатели моментально полюбили его, сделали почетным учеником, после чего он изредка приходил к ним за советами и всякий раз с достойным угощением. Научили многому: каких размеров рассчитывать яму, так чтобы всякий гроб уместился; особенностям сезонного копания: зимой, например, посоветовали прогревать землю кострами; как в одиночку опускать гроб с помощью ремней или лебедки, хоть и советовали всегда брать сподручных – дело это непростое и беспокоить усопшего своей нерасторопностью не следует (при том сами помогать не спешили – прямо заявляя о своем боязливом недоверии к башне и кладбищу); наказали поскорей заручиться поддержкой гробовщика, и подсказали того кто щедрее остальных платил за приведенных клиентов.

Как-то раз в башню нагрянул самый молодой из копателей – Яшка, долговязый белокурый увалень, здоровый как бык; хоть и не особо смышленый, но дело свое знал на отлично, копал за троих без устали, оттого среди остальных собратьев по ремеслу пребывал в авторитете. Яшка предложил весьма прибыльную халтурку: «уважить», как он выразился, одного жмурика, но «по-тихому», чтобы и следа не осталось. Намекнул что люди за той просьбой стоят важные и отказывать им только себе во вред, да и предыдущий могильщик всегда выручал. На церковном кладбище промышлять таким – грех и уголовное преступление, оттого копатели мараться в тех мутных делах не торопились. Виктор же согласился без раздумий, с тех пор время от времени подселял к себе «левых» постояльцев.

Раз в месяц получал жалование: в почтовом ящике, что висел на кладбищенских воротах, в письме от неизвестного адресата лежали двадцать рублей. Награда скромная до неприличия: такую либо промотать в карты в один присест, прокутить за ночь, либо кое-как жить до следующего письма, питаясь хуже батрака у скупого хозяина.

Мало-помалу Виктор уверенно освоил новое ремесло и вскоре служба «кладбищенским надзирателем» стала обыкновенной рутиной, но денег по-прежнему не хватало. Переменилось все с визитом одного горожанина – весьма важного, надушенного, закутанного в дорогущее пальто с соболиным воротником. Им оказался состоятельный чиновник из канцелярии. Хоронил, как ни странно, любовницу – совсем еще молоденькую красавицу из местного дома терпимости; страдал безмерно и по лицу было видно, что пил. На вопрос о том, чего же не пошел на кладбище при церкви (располагалось оно на другом конце города), ответил, что «таких» там не жалуют, а после поведал о старинном почти забытом поверии, о котором горожане, особенно до крайности богобоязненные, старались вовсе не упоминать дабы не прослыть еретиками. Говорилось в том поверии что души тех, кого хоронили на западной стороне от башни в независимости от прижизненных заслуг попадали в Небесные Кущи Всевышнего; тех, кто находил покой на восточной, отправлялись в Подземное Царство Рогатого. Чиновник оказался из суеверных и для перестраховки предложил щедрый гонорар за то, чтобы любовница покоилась на западе, даже соседство с оборванцами его не волновало; не страшился он и церковных гонений за свое богохульство и жульничество. Виктор обычно выбирал места по своему усмотрению или не предавая тому значения, соглашался на просьбы родственников, но теперь стало ясно чего вдруг если кто и выпрашивал место, то непременно на западе. Вспомнилась одна одинокая заплаканная тётка, та прощалась с мужем, как оказалось, убийцей – прилег он на «правильной» стороне, как и просила, но выпал ему череп.

Виктор не отказал чиновнику и с тех пор пристрастился подселять к беднякам соседей состоятельных или для кого находились достойные покровители; убеждал суеверных клиентов в истинности городских поверий: риск в этом деле как утверждал – лишнее, а деньги пойдут на благое дело, на какое именно не уточнял, либо говорил, что на починку заборчика вдоль дорожки и установку оградок. Соглашались немногие, но и этого хватало на сытую лихую жизнь, о которой совсем еще юная душа военного когда-то и помыслить не смела, будто вместе с деньгами в миг открылись все потаенные и недоступные соблазны этого мира.

Виктор сменил наконец хозяйские обноски на выходной костюм с пальто подходящих его профессии черных оттенков, а причесывался теперь только у лучшего городского цирюльника. Понемногу кладбищенская рутина совсем перестала душить и даже условие не покидать город не казалось невыносимым. Благо суеверной клиентуры хватало, Виктор стал завсегдатаем лучших трактиров и борделей, заполучил в них славу местного любимца что не прочь угостить всех до единого пьянчуг, набившихся в тесные залы очередной забегаловки, душой любой компании, не в пример прошлому могильщику – нелюдимому и мрачному ворчуну. Но крепких друзей так и не нажил, разве что кое-каких мимолетных приятелей – по большей части студентов из местной Академии художеств, с которыми кроме как в питейных заведениях почти не общался; те любили его не столь за щедрость, а за близость с экстравагантной, темной и оттого вдвойне притягательной персоной как могильщик; всякую встречу требовали от него новых историй о людях что приходили к нему, сам он порой и знать не знал о судьбах своих постояльцев, оттого бывало и привирал для эффекта. Остальные горожане кому чужд разгульный отдых старались его не замечать, либо поскорей забыть после вынужденного знакомства.

Так пролетели три года: днем слезы и горе, ночью кутежи и веселье. За то время питейных заведений в городе заметно прибавилось, мало того захаживать в них перестало считаться зазорным и если раньше там околачивалось лишь отребье да неприхотливые студенты, то теперь ими не брезговал и народ побогаче, даже чиновники высших мастей – отсюда и денежной клиентуры прибавилось. Даже пришлось по их просьбам кое-что облагородить на кладбище (опять же за достойную плату) – чтобы, приходя навестить усопших, они не чувствовали себя неуютно. Виктор и впрямь починил заборчик, для «особых» выделил огороженную зону на западе; старые забытые могилы расчистил, кресты кое-где починил, а то и заменил на новые.