Сергей Ронин – Пекарь и могильщик (страница 2)

Кодекс Могильщика.

Чти мертвых больше чем всякого живого – теперь они чисты!

Каждый раз, дабы завершишь таинство погребения, поднимайся на чердак и помогай определить место усопшего.

Помни! Служба твоя – не судить, а лишь объявлять: кому «Вниз» кому «Вверх»!

Случай твой соратник. Для Определения впиши в книгу имена усопших, для каждого зажги свечу, опусти монету в чашу и дай случиться Великому Правосудию.

Службу свою храни в тайне, работай в одиночку, живи скромно и смиренно принимай плату за труд какой бы та ни была.

Отныне Филимонова башня твой дом. Все что за пределами города Орнаменска для тебя запретные земли.

Служба завершиться вместе с жизнью, когда к тебе явится новый Могильщик.

Последнюю строку Виктор перечитывал вновь и вновь пока невесть откуда взявшийся сквозняк не вырвал бланк из рук. Виктор поймал его, взглянул, но на место кодекса вернулись казенные слова сенатского указа.

Спину вдруг обдало ледяным дуновением – Виктор испуганно обернулся, замер. С минуту вслушивался в тишину, но так ничего и не расслышал кроме треска дров и вьюги что неистово рвалась в окна. Постоял так недолго, глотнул еще коньяка и рухнул в кровать, еще не остывшую от тепла хозяина; укутался в одеяло и мгновенно уснул.

Глава 2

К утру вьюга угомонилась, выглянуло солнце, но крепкий мороз никуда не делся; Виктор первым делом разжился у хозяина теплой одеждой. Наряжался тот незатейливо: облезлый тулуп, шапка да валенки — всё неказистое, до дыр поистертое; в таких лохмотьях он немногим отличался от заурядного босяка, но привередничать не стал, главное одежда пришлась в пору разве что валенки чуть великоваты. Следом выволок хозяина на улицу и уложил в сугроб — судя по запаху, природа уже начала брать свое; да и не терпелось поскорей его закопать. Едва ли его спохватятся, а потому звать пристава, везти в морг на установление причин смерти, а уж тем более на опознание родственниками, резона не было.

Прогулялся по кладбищу – осмотреть владения и подобрать для бывшего хозяина, как никак собрата по ремеслу, местечко поживописней. Снегу навалило чуть ли не по колено — пробираться порой приходилось тяжко. Кладбище казалось бескрайним: длинная узкая дорожка, скованная по обе стороны хлюпким заборчиком, вела прямо от башни, разрезая надвое необъятное слепящее глаза поле; из сугробов безо всякого порядка торчали кривые кресты, сбитые порой из двух досок или веток; ни одного памятника или статуи, не говоря уже о фамильных склепах: полусгнившие отметины – по-другому и не назвать. Едва ли тут прилег кто из знатного роду, наверняка сплошняком бедняки или бездомные, для которых не нашлось денег на место поприличней, а то и вовсе уголовники, от кого отреклись родственники. Покойник порядочный или тот у кого кошелек потолще завсегда предпочитал отдыхать поближе к церкви, а этот «нечестивый погост» находился на городском отшибе и от праведных алтарей далеко, во всяком случае на горизонте куполов не наблюдалось.

Дорога оборвалась у подлеска, за ним только угрюмые сосновые дебри. «Вакантных» мест нашлось предостаточно, Виктор присмотрел уютный закуток подальше от остальных могил и вернулся к башне — захватить из сарайчика, что видел неподалеку от башни, лопату и лом на случай, если земля сильно промерзла; там же подобрал гроб коих хозяин припас по меньшей мере двадцать (любопытно стало откуда их столько взялось: может родственники передумали, а может покойник ни с того ни с сего воскрес, что называется, «прямо под лопатой?» А скорее всего просто-напросто приторговывал). Копать пришлось долго и муторно, лом едва выручал, а с непривычки приходилось делать частые перерывы. Однажды во время учебы в кадетском корпусе уже приходилось копать могилу одному важному генералу и кое-что из премудростей этой науки еще помнил, но все равно ощущал себя недостойным даже звания дилетанта; то было наказание за провинность, за которую едва не поплатился отчислением, но тогда помогали сокурсники, а копать в одиночку сил не хватало.

В перерывах садился в яму, облокачивался на стенку и устало вытягивал ноги. Думы о туманном будущем, так или иначе сводились к воспоминаниям о непростых, но все же развеселых днях в училище и бывших сокурсниках. Как они там? Где теперь? Живы еще?

В марше училища значились высокопарные слова: «Во славу отчизны мы грудью встанем!». Все годы обучения кадетов готовили к схватке с врагом, и почти каждый из них мечтал поскорее показать себя на поле боя. Выпуск как раз пришелся на гремевшую второй год войну с франками – мерзкими картавыми ублюдками, не иначе как вздумавшими одну половину земного шара вырезать под корень, а другую поработить. Шли ожесточенные бои – «места всем хватит!», как весело подначивали старшие офицеры. Виктора, как одного из лучших выпускников, прикомандировали поручиком в именитую артиллерийскую бригаду; но вместо лихих сражений и наград – унизительный разгром в первой же схватке. Быть может, стоило остаться там: раненым на поле боя и умереть, как подобает солдату, а уж тем более офицеру, но не соглашаться на эту авантюру? Она – ослепительно красивая барышня в черном меховом пальто – явилась будто из неоткуда и протянула руку, пока он плутал по лесу в кромешной тьме, истекая кровью; понимая, что уже не дойдет до своих и не найдет помощи, принял ее условие: служить могильщиком до конца своих дней без права покинуть пост.

Жизнь он вырвал из цепких лап смерти, от раны остался лишь уродливый шрам, но все чему учили ту самую жизнь в миг пошатнулось, долгое и тягучее поглощение военных дисциплин оказалось напрасным, более того бесполезным, раз теперь единственное что от него требовалось – копать ямы; вместе с тем чувствовал себя преданным и брошенным. А иначе и быть не могло – кадетов учили многим наукам, даже бесполезным танцам, но наука убивать врага для них стала самой важной и почитаемой. В учебных классах привилось особое отношение к человеческой жизни, офицеры-преподаватели твердили о ее никчемности, она обесценилась и своя, и чужая. Такому кадету-выпускнику вели уничтожить врага – он, еще зеленый и смерти не видавший, выученный выполнять приказы без промедления, не пощадит ни раненого ни молящего о милосердии. Франки, совращенные речами красноречивого диктатора – озверелое стадо, не люди уже; жалеть их слабость, а стало быть, трусость что наравне с предательством. Этой нелепой иронии Виктор улыбался порой, а чаще приходил в ярость оттого, что все это стряслось именно с ним, а не с кем-нибудь из сокурсников, кому военная служба не казалась такой уж почетной, для кого она всего лишь вклад в будущие привилегии.

А ему, в этой глухой тишине и покое, мечталось вновь попасть на фронт — доказать, что он вовсе не трус и, уж тем более, не предатель; что не прячется пока братья умирают бравой, но страшной смертью. На их счету уже наверняка немало, уж во всяком случае скоро будет, а ему и «поубивать» толком не успевшему, придется за то, что спасовал перед лицом неминуемой гибели до конца дней чтить и обхаживать мертвецов.

* * *

Яма, ценою взмокшей одежды и сокрушительной боли в пальцах, была готова; глубиной много меньшей, чем для генерала, но и так сойдет, решил уже обессиливший Виктор. Чуть передохнув, попытался протащить хозяина к могиле прямо в гробу толкая вперед по снегу как на санях; но быстро поняв, что даже полон сил едва бы сдвинул его с места, приволок хозяина и гроб по-отдельности.

Возле могилы уложил хозяина в гроб и после того долго раздумывал как теперь в одиночку спустить его в яму, да так чтобы не перевернуть и не расколотить гроб ненароком. Ничего не пришло в голову кроме как снова вытащить хозяина и оставить пока на снегу, сперва опустить гроб, затем аккуратно перекатить туда и самого хозяина. Лег тот не очень уж аккуратно, пришлось спускаться и укладывать как следует. Напоследок укрыл крышкой, подивился что неведомым чудом все вышло без накладок, постоял молча с минуту, но так и не подобрав прощальных слов, закопал. Воткнул крест, наспех сбитый их досок и гвоздей, постоял еще недолго и вернулся в башню.

По лестнице поднялся на чердак. В его тесноте уместились лишь стол напротив просторного оконца и стул; на столе чернильница с пером, раскрытая амбарная книга, исписанная именами и датами, свечной огарок, огниво и странная деревянная коробочка с крохотным рычажком посредине и металлическим блюдцем, нахлобученным сверху.

Сел за стол, зажег свечу. Повертел в руках коробочку, подергал рычажок – тот не двигался даже если надавить посильнее, само блюдце было накрепко присоединено к коробочке.

– А звать-то его как же? — осенило вдруг, — хоть бы подсказал, прежде чем окочуриться, бесстыдник!

Пододвинул книгу, взял перо и вписал наудачу:

«Бывший, а ныне почивший Могильщик уездного города Орнаменска, Орнаменского уезда, Колымской губернии.

20 декабря 1880 года».

Следом положил монетку в блюдце и дернул рычажок – на этот раз блюдце резко отпружинило и тут же вернулось на место, монетка закружила в воздухе и упала на стол черепом кверху, огонек свечи затрепыхался и потух.

– Видать сработало, – выдохнул Виктор и спустился вниз.

Не прошло и часа как в дверь постучались – служба началась…