Сергей Родин – Повелитель теней (страница 1)
Сергей Родин
Повелитель теней
Глава 1
Меня изгнали в дождливый октябрьский вечер.
Я помню, как декан Теодорих стоял в дверях университетской библиотеки, его пухлое лицо было красным от праведного гнева. За его спиной толпились другие магистры – Бернард, Вильгельм, даже старый Ансельм, который когда-то называл меня своим лучшим учеником. Их лица были одинаковыми, застывшими масками осуждения.
– Эразм Корвус, – произнёс Теодорих, и каждое слово капало ядом, – ты обвиняешься в ереси, богохульстве и осквернении священных текстов. Твои эксперименты с трансмутацией души противоречат учению Церкви. Твоё место здесь больше не предусмотрено.
Я стоял перед ними в промокшем плаще, сжимая кожаный портфель с записями. Тридцать пять лет жизни, пятнадцать из которых я посвятил этому храму знания, и всё заканчивалось так – под дождём, среди обвинений невежд.
– Магистр Теодорих, – я попытался сохранить спокойствие в голосе, – мои исследования абсолютно обоснованы. Я лишь следовал по стопам великих алхимиков прошлого. Альберт Великий, Роджер Бэкон, они тоже…
– Они были благочестивыми мужами! – перебил меня Вильгельм. Его острый нос задрался вверх, словно он учуял дурной запах. – А ты… ты пытался взвесить душу, Эразм! Ты расчленял трупы, пытаясь найти вместилище духа! Это мерзость!
– Это наука, – ответил я холодно. – Разница лишь в том, что вы боитесь истины.
Теодорих побагровел ещё сильнее.
– Убирайся. Сейчас же. И будь благодарен, что мы не передали тебя инквизиции. Бернард настаивал именно на этом.
Бернард. Конечно. Я повернулся к нему – худощавый, с впалыми щеками и горящими глазами фанатика. Два года назад я опубликовал трактат о природе элементов, который опровергал его жалкие теории. Он не простил. Никогда не прощал.
Я мог бы спорить. Мог бы упасть на колени, молить о прощении, отречься от своих работ. Но я посмотрел на этих людей – посредственности, трусы, цепляющиеся за догмы, – и понял, что не хочу их прощения.
– Прекрасно, – сказал я. – Оставайтесь в своём болоте невежества. Однажды мир узнает истину. И тогда ваши имена будут забыты, а моё…
– Твоё имя станет проклятием, – прошипел Бернард. – Иди, еретик.
Я развернулся и пошёл прочь. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с чем-то горячим на щеках. Я не плакал. Не мог плакать. Слёзы были для тех, кто ещё надеялся на справедливость этого мира.
Я потерял эту надежду три года назад, когда чума забрала Элеонору.
Элеонора. Даже сейчас, спустя годы, её имя причиняет боль. Она была дочерью аптекаря, черноволосой и зеленоглазой, с улыбкой, которая согревала холодные зимние вечера. Мы должны были пожениться весной. Я уже снял небольшой дом на окраине города, представлял, как мы будем жить там – я за своими книгами и колбами, она за вышиванием у окна.
Потом пришла чума.
Сначала заболел её отец. Потом младший брат. Элеонора ухаживала за ними, не щадя себя. Когда я пришёл навестить их, она уже горела в лихорадке. Чёрные бубоны на шее, кровь изо рта.
– Не подходи, – прохрипела она. – Эразм, не подходи…
Но я подошёл. Я держал её руку, пока она умирала. Три дня агонии. Три дня, когда она металась в бреду, кричала от боли, молила Бога о милосердии.
Бог не ответил.
А я, алхимик, посвятивший жизнь изучению природы вещей, не мог ничего сделать. Все мои знания, все трактаты, все эксперименты – бесполезны перед лицом смерти.
Когда она наконец затихла, я закрыл ей глаза и поклялся: я найду способ. Я проникну в тайны жизни и смерти. Я узнаю, что лежит за завесой, куда уходят души. И если нужно будет бросить вызов самому Богу – я это сделаю.
Именно эта клятва привела меня к тем экспериментам, за которые меня изгнали.
Я бродил по городу весь вечер, не зная, куда идти. Мой дом я потерял ещё полгода назад – не мог платить за аренду после того, как университет урезал мне жалованье. Мои вещи, скудные пожитки, я хранил в углу библиотеки. Теперь я потерял и их.
У меня остался только портфель с записями. Годы исследований, схемы, формулы, наблюдения. Моя жизнь, уместившаяся в кожаную сумку.
Дождь усилился. Я свернул в переулок, пытаясь укрыться под навесом, и услышал смех. Компания пьяных студентов вываливалась из таверны. Один из них, рыжий парень с лицом свиньи, увидел меня и ткнул пальцем.
– Смотрите, это же магистр Корвус! – захихикал он. – Или уже не магистр?
– Слышал, его выгнали, – подхватил другой. – За чёрную магию!
– Не за чёрную магию, – поправил я устало. – За попытку думать. Вам это не грозит.
Рыжий сузил глаза.
– Что ты сказал, старик?
Старик. Мне было тридцать пять. Но в их глазах я, должно быть, выглядел древним – измождённый, с сединой в волосах, с пустым взглядом человека, потерявшего всё.
– Ничего, – сказал я. – Идите своей дорогой.
Но они не ушли. Рыжий шагнул ближе, и я почувствовал запах дешёвого вина.
– Может, покажешь нам свою магию, еретик? Превратишь воду в вино? Или призовёшь демона?
Его друзья засмеялись. Я попытался обойти их, но рыжий схватил меня за плащ.
– Куда же ты? Мы ещё не закончили…
Что-то во мне сломалось. Может быть, это было унижение изгнания. Может быть, годы накопленной боли и ярости. Может быть, просто усталость от этого мира, который раз за разом бил меня по лицу.
Я развернулся и ударил его. Неловко, неумело – я был алхимиком, а не драчуном. Но мой кулак встретился с его носом, и я услышал хруст.
Рыжий заорал, схватившись за лицо. Кровь текла между пальцами.
– Ты… ты ударил меня! Ты чёртов…
Остальные набросились на меня. Я упал, и они принялись пинать. Удар в живот. Удар в рёбра. Кто-то наступил мне на руку, и я вскрикнул от боли.
Затем они остановились. Не из милосердия – просто им надоело. Рыжий сплюнул мне на плащ.
– В следующий раз подумай, прежде чем грубить своим лучшим ученикам, еретик.
Они ушли, смеясь и покачиваясь. А я лежал в луже, держась за рёбра, и смотрел в серое небо.
«Своим лучшим», – подумал я. Они считали себя моими лучшими. Эти пьяные идиоты, эти недоучки, эти…
Я засмеялся. Горько, безумно. Засмеялся, потому что если бы не смеялся – то закричал бы.
Мир несправедлив. Мир жесток. Мир вознаграждает посредственность и наказывает тех, кто осмеливается искать истину.
Я поднялся, пошатываясь. Портфель чудом остался при мне. Я поднял его, прижал к груди и побрёл прочь из города.
У меня был план. Смутный, отчаянный, но план.
В пяти милях от города стояла старая башня. Когда-то там жил алхимик по имени Корнелиус Агриппа – по крайней мере, так гласили легенды. Он умер пятьдесят лет назад, и башня заброшена. Говорили, что она проклята, что там водятся призраки.
Идеальное место для такого, как я.
Я добрался до башни глубокой ночью. Дождь к тому времени превратился в морось. Луна выглядывала из-за облаков, освещая силуэт старой постройки.
Башня была круглой, метров двадцать в высоту, сложенная из серого камня. Деревянная дверь наполовину сгнила. Я толкнул её, и она подалась с жалобным скрипом.
Внутри пахло плесенью и старостью. Лунный свет проникал сквозь трещины в крыше, высвечивая контуры комнаты. Остатки мебели – сломанный стол, перевёрнутый стул. Разбитые колбы на полу. Полки с истлевшими книгами.
Я поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Там было немного суше. Я нашёл угол, где крыша ещё держалась, сбросил мокрый плащ и опустился на холодный камень.
Моё тело ныло от побоев. Рёбра, возможно, были сломаны. Рука распухла. Но я был жив. И у меня были мои записи.
Я открыл портфель и достал тетради. Страница за страницей – мои исследования, мои открытия. Формулы трансмутации. Схемы дистилляции. Наблюдения над природой элементов.
И в самом конце, завёрнутый в промасленную ткань – гримуар.
Я нашёл его два года назад на рынке у старьёвщика. Толстая книга в кожаном переплёте, без названия. Страницы пожелтели от времени, текст написан на латыни, но странной, архаичной. Рисунки были ещё страннее – пентаграммы, символы, которых я не узнавал, изображения существ, которые не должны были существовать.
Я купил её за три медяка. Старьёвщик был рад избавиться от неё.
– Проклятая книга, господин, – бормотал он. – Нашёл её в доме утопленника. Никто не хочет её брать. Забирайте, забирайте.