Сергей Правый – Инкубатор (страница 10)

Прижав остатки вещей к окну, мы как можно тише разбили окно, и звук рассыпающихся осколков спугнул одного из нас. Один малой в последний момент отказался с нами бежать. Я вылез первый, наступая дрожащими ногами на выступ. От высокого уровня адреналина не сразу понял, как быстро и легко я приблизился к пожарной лестнице. Ухватившись левой рукой за перекладину, я быстро спустился до конца лестницы. До земли оставалось ещё метра два, лестница была подпилена. Я повис на руках и спрыгнул, но не смог удержаться на ногах и завалился на правый бок. Ноги дрожали, не отойдя ещё от преодоления страха, и казались ватными. Пока ждал остальных, «землетрясение» прекратилось, и я с радостью ощутил почву под ногами. Когда все 5 человек оказались на земле, я крикнул:

– Пацаны, я знаю, куда бежать! Погнали за мной!

Пробегая мимо приёмного покоя, где на втором этаже заночевал дежурный врач, он нас срисовал с окна:

– Пацаны, стойте!

Все как под гипнозом остановились под его окнами, и я в том числе. Судьба сделала мне благоухающий подарок, но только для меня одного – этот дежурный врач оказался тем самым, который прикурил меня при моём первом неудачном побеге на трассе. Сынок моего лечащего врача. Как он пел, как сладостно звучали его слова, слова отчаянья в попытке нас остановить. Он сыпал лживыми обещаниями, лишь бы мы не убегали.

– Пацаны, пожалуйста, не убегайте. Я обещаю! Я сам лично вас развезу по детским домам и родителям.

– Пацаны, он пиздит! – крикнул я, выдёргивая их из забвения.

Резко сорвался с места и изо всех сил рванул в сторону леса. Все бежали за мной, но когда я перебегал трассу, двое куда-то отлетели. Может, отстали или свернули в лесу не туда, может, поймали – не знаю, но больше мы их не видели. Повторять ошибки идти вдоль трассы я больше не хотел. Но осталось трое: я, Паша и Виталя. Пашок был с коломенского д/д, так что с ним нам по пути. Виталя – точно не помню, то ли с Ногинска, то ли с Наро-Фоминска.

– Пацаны, по дороге не пойдём, меня в прошлый раз там на трассе отловили. Нам в деревню, – указал я прямо на ряд домов и сараев.

– А потом куда, знаешь? – поинтересовался Паха.

– Сориентируемся, там где-то должна быть ж/д станция или вокзал.

В деревне мы нашли забытые или брошенные сараи с дряхлыми дверьми, взломали один замок за другим. Где нашли старые шмотки, где-то в погребах – соленья. Поели, оделись в шмот из 80-х на несколько размеров больше и остались ночевать в одном из сараев. Когда наступило утро, мы вылезли из погреба и пошли на звук железнодорожных электричек. Стараясь быть осторожными, оглядываясь с обострённым волнением по сторонам, мы вышли на вокзал, отправляющий электрички в сторону Москвы. Было охуеть как холодно, вещи все отсыревшие, конец ноября, и мы с Пахой почти стали завидовать Витале, если бы не одно «но»: мы увидели, как его на другой стороне принимали копы. Мы с Пашкой сныкались за тыльной частью перрона, я весь задрожал от волнения. Думал о том, лишь бы Виталя нас не сдал, лишь бы нас не поймали. Прижавшись к бетону, я замер. Время будто остановилось. Кругом – сплошная серость, пасмурно, моросил мелкий дождь. Вдруг по мегафону объявили, что электричка на Москву прибывает ко 2-му перрону. Виталя не дождался всего минут 15–20, но для меня это время длилось вечно. Удача нас не покинула – мы дождались электрички и втиснулись в тамбур. Когда состав тронулся, я почувствовал неописуемое расслабление и кайф.

Доехав до Москвы, ближе к вечеру (я не помню, как) мы оказались в Сокольниках. Жрать хотелось дико, и мы с Пахой стали клянчить мелочь у прохожих и покупателей у рядов палаток. Там же случайно познакомились с московскими беспризорниками – они предложили нам ночлег и одежду. Эти ребята жили на стройке неподалёку от метро, магазинов и выпивки. В одной из комнат стояли кровати с матрасами и даже телик, работавший от аккумулятора. В углу была свалена огромная куча новеньких вещей, похоже, спёртых с рынка или из магазов. Я полностью переоделся, подобрав что-то более-менее по размеру, и сел с остальными жрать гриль и салаты из «Крошки картошки», запивая коктейлями. Так мы и остались жить по московским районам.

Стреляли мелочь, подрабатывали в палатках грузчиками и таскали мусор за деньги, иногда ходили в церковь умыться прохладной водой, а от зимы прятались в недостроенном двухэтажном садике. Прошло около двух месяцев, пока нас не отловили правоохранители. Как и всех беспризорников того времени, нас сначала доставили в отдел в Сокольниках, там опросили – кто мы и откуда. Я проявил смекалку и соврал свои Ф.И.О., назвав только адрес, где жила покойная бабуля. Паха сделал так же. Менты записали наши данные и отправили в обезьянник. Спустя пару часов нас переправили в 21-ю больницу.

С виду – почти обычная московская больница. Но inside я не понял, что это за заведение. Вроде не дурка, чему я обрадовался. Но и не просто так. В сопровождении охранника и двух ментов нас с Пахой передали в приёмку. Копы отдали на нас бумаги и уехали, оставив с врачами и охраной. Ко мне спокойно обратилась женщина крупноватого телосложения:

– Раздевайся до трусов.

Я про себя подумал: «Опять, блин, какой-то дурдом?» – и спросил:

– А зачем раздеваться?

– Блин, давай быстрее, сейчас ещё ребят привезут, я с вами до утра не справлюсь. Не замотались из дома убегать? Думаете, с вами легко? Вас лови по подвалам, подъездам, метро… Отмой, одень, потом пол-ночи писанины – у кого какие раны, болячки. Давай, раздевайся и пошли мыться.

Вот это обрадовало. Наконец-то можно помыться в тёплой воде. Я без лишних вопросов скинул с себя вонючие шмотки, сел на кушетку и стал ждать начала банных процедур. Врачиха проконтролировала, как встать на весы и измерить рост. Охранник с трудом уговорил меня постричься налысо и отвёл в ванную. Я с наслаждением плескался не меньше получаса, пока за мной не пришёл сотрудник больницы. Помыли, подстригли, переодели, затем повели на 3-й или 4-й этаж. Поднявшись, нас встретил ещё один охранник. Тот, что привёл, говорит:

– Вот, принимай. Там ещё один. Этого – к приютским.

У меня сердце ёкнуло. Похоже, догадались или узнали, что я из инкубатора. Охранник повёл меня в палату. Кругом – большие широченные окна с алюминиевыми рамами, такие же створчатые двери, которые блокировали, вставляя ножки стула в алюминиевые ручки, – так выход из палат закрывали наглухо. В комнате было ещё двое пацанов, лет 11–12, и один постарше – на вид лет 16. Вид, конечно, вокруг был необычный и даже диковатый, неожиданный для Москвы. Я познакомился с новыми сокамерниками, и тот, кто постарше, объяснил мне, что к чему. Он тут и в подобных местах бывал не впервые, так что без труда расписал мне дальнейший маршрут:

– Смотри, с тебя ещё раз возьмут объяснения – кто ты и откуда. Потом – общие анализы. Когда придут результаты (где-то через две недели), тебя отправят в приют, если за это время не найдут твоих родных. А могут и в ЦВИНП (центр временной изоляции несовершеннолетних преступников) – если поймали на преступлении.

– А куда в приют отправляют?

– Да по-разному, их по всей Москве дофига.

После дурки и всего, что я пережил, приют меня не пугал. Я и раньше бывал в приютах, так что дальше расспрашивать не стал. Две недели пролетели быстро. Я отоспался, морально подготовился к приюту, отошёл от ночёвок на стройке – в общем, привёл себя в порядок. Делать в больнице было особо нечего: кто спал, кто отрывал куски от простыни, связывал их в длинную верёвку и выкидывал в окно, чтобы сбивать у прохожих мужиков сиги. Удивительно, но выглядело это забавно. Пацаны, выкинув верёвку, дёргали ей, привлекая внимание, и, докричавшись, просили привязать сигареты. И, блин, им привязывали – несмотря ни на что.

В приют я попал в район Орехово-Борисово. На удивление, там все оказались приветливыми и без злобы – от воспитателей до самого отпетого беспризорника. Об этом месте остались добрые воспоминания. Если бы я пробыл там до окончания школы и своего полного взросления, то избежал бы многого плохого. Получил бы образование, не растерял бы несчётное количество нервных клеток и сохранил бы психическое здоровье. Конечно, были и ссоры, и драки между собой, но та кровавая бойня, к которой я готовился, думая, что там такой же ад, как в инкубаторе, оказалась плодом моего воображения. Из местной гимназии приходили учителя, занимались с нами. Учился я с охотой и по некоторым предметам даже делал успехи. Остальное время мы проводили за PlayStation, гоняли в футбол и облазили весь район Орехово-Борисово.

Рядом стояли многоэтажки, где я познакомился с местным «хулиганьём». Ходил с ними на стрелки подраться near реки – мне тогда кастетом пробили голову соперники, но и мы их потрепали. В подъезде дома рядом с приютом мы набрали код, домофон открылся. Пацаны пивком «продезинфицировали» мне рану на голове, вылив не меньше четырёх бутылок – так сказать, «посвятили» в свою группировку. Подогнали мне кастет, подарили первую олимпийку Pit Bull, а одна девчонка из компании принесла из дома подтяжки с крестами. Одним словом, было весело и комфортно – я чувствовал себя своим, в своей стихии. Я начал забывать, что я замкадышный инкубаторский, но всему хорошему приходит конец. Через полтора-два месяца моего пребывания в ореховском приюте меня вызвал директор: