Сергей Правый – Инкубатор (страница 11)

– Сереж, зачем же ты обманул? У тебя ведь другая фамилия, и ты из другого приюта. Тебя уже два месяца ищет вся Москва и область. Завтра за тобой приедут из твоего приюта.

Единственная моя жалоба была – жалоба директору московского приюта.

– Я, блин, не хочу ехать обратно, Дмитрий. Они меня снова в лечебку упекут.

Я выложил всё без умолку, не забыв упомянуть психдиспансер, чему Дмитрий С. очень удивился. Я постарался максимально очернить свой д/д, расписав, что там творится. Директор явно был шокирован услышанным.

– Да это не приют, а школа выживания. Там что, спартанцев воспитывают? Ладно, мы придём к решению: завтра приедет директор вашего д/д, я подниму вопрос о твоём переводе к нам. Думаю, это возможно.

Эти слова меня успокоили, и я отбросил мысли о побеге из Ореховского приюта. На следующий день к обеду я уже стоял в кабинете директора московского приюта.

– Проходи, Серег, – пригласил директор Дмитрий С. к круглому столу.

– Ну здравствуй, Сереж, – ядовито протянула Ольга А. и сразу перешла в атаку. – Зачем врёшь? Весь такой бедный и несчастный. А о своём поведении чего не рассказал? Как ты по ночам со стульями носишься? Представляете, у нас ребёнок спокойно спал, а он ночью подскочил и треснул ему стулом по голове. А сейчас стоит весь такой невинный.

– Конечно, ребёнок – ему 23 года, а мне 13.

– А что случилось, Серег? – спросил Дмитрий С.

– Да нихрена себе! Не буду называть, кто, но хотели силой девушку «насадить». Я пожарную тревогу нажал – просто чтобы спугнуть и воспитателей разбудить. Естественно, ночным работникам не понравилось, что я им сон нарушил да ещё таким способом. Они старшаков попросили со мной «профилактически поговорить». Те, в свою очередь, за мой поступок вмазали меня, раскрасив плитку в алый цвет. Вот я и отомстил – они же старше и сильнее.

– О-о-о, ещё и словечки новые выучил! Не выдумывай! – перебила Ольга А. – И воспитатели у него виноваты! Дмитрий С., этот воспитанник у нас самый трудный, с ним ни один работник не справляется. Никакие меры воспитания на него не действуют, он единственный, кто сбегает из д/д.

– Да-да-да, именно такие показания вы, Алексеевна, и должны давать. А то, что вы просите старших уничтожать тех, кто вам не нравится, – это нормально? Об этом вы, я смотрю, тоже забыли рассказать? И это – самое безобидное из того, что творят вы и ваши работники.

– Ой, ты посмотри на него! Выкаблучивается! Поумнел, что ли? Сейчас обратно отвезём, откуда сбежал, – видно, на пользу пошло.

Я промолчал. Она ещё не успела как следует приехать, а уже успела меня достать.

– Ольга А., а можно узнать, по какой причине вы его на лечение отправили? – неожиданно для всех поинтересовался Дмитрий С. – У нас он характеризуется вполне спокойным: учится неплохо, с воспитанниками общительный, не конфликтный, даже с местными ребятами подружился – я как-то видел, как они его до ворот провожали. С каждым новым ребёнком у нас работают психологи. Многие дети годами жили на улице, им нужна помощь. Серега вполне адекватен, по анкетам и тестам показывает нормальные результаты – я специально узнавал. Почему же его направили в такое заведение?

– Как почему? Я же говорю – его поведение оставляет желать лучшего! У вас он ведёт себя так, а у нас – совсем иначе, на детей с палками кидается!

– Ну всё ясно, давайте сменим тему, – предложил Дмитрий С., явно оставшись при своём мнении.

– Я не хочу с ними ехать обратно, – я кивнул в сторону Ольги А. – Вы же вчера обещали решить, чтобы я остался тут.

– Обещал, и мы с Ольгой А. уже обсудили такую возможность. Пока будем решать, собирать документы, тебе придётся немного побыть там. Не переживай, я обещаю, мы с Ольгой А. постараемся ускорить процесс. Ольга А. тоже заинтересована в твоём переводе.

– Мы с радостью отдадим вам этого дьяволёнка! – фальшиво улыбнулась она. – Потом сами будете искать, кому его сплавить! Мы же не умеем себя вести тихо, как все остальные дети, да, Серёж?

– Да бросьте, нормальный пацан, – Дмитрий С. подмигнул мне. – У нас всё будет на дружеской ноте и взаимопонимании.

Я улыбнулся ему в ответ. Но как бы я ни хотел остаться в Ореховском приюте, пока решался вопрос о переводе, это было невозможно. Закон не разрешал числиться в одном приюте, а находиться в другом. Дмитрий С. пообещал звонить каждую неделю и интересоваться моими делами.

И вот, собрав всё нажитое (и подогнанное пацанами), я поехал обратно в инкубатор. Уже не так переживал, что со мной будет, что старшаки могут накрыть – о чём, кстати, директриса сообщила мне прямо в машине:

– Сейчас приедем – получишь от ребят за все наши нервы, гадёныш!

Я молча посмотрел на неё. Меня забавляла эта её уверенность. В голове крутилась мысль, что я готов ко всему и в любом случае чувствую себя победителем. Сбежал из дурки – что уже непросто. Создал такие условия, что мой д/д теперь не сможет просто так отправить меня на «лечение» – теперь моя жалкая жизнь под контролем Москвы, самого Дмитрия Сергеевича! Поставил в неловкое положение Ольгу А., да ещё и добился перевода в отличный приют с офигенными воспитателями и учителями. Все пацаны там – с улицы, может, и злые в чём-то, но не животные. Короче, я кайфовал от достижений тринадцатилетнего пацана.

Дмитрий С., как и обещал, звонил каждую неделю, интересовался жизнью. Но это было единственное обещание, которое сбылось. Перевести меня в Москву пытались, но форматы заведений не совпадали. Какая-то комиссия без объяснений не дала добро на мой переезд. Так я и остался в Белоомутском инкубаторе.

За два года я повзрослел, окреп. Заставил старших уважать себя – не без труда и шрамов на голове. Мне шёл 16-й год, я стал старшим – все старички выпустились. Те, кто остался – на год-два старше, – не составляли мне конкуренции ни в чём. Я был на вершине влияния среди воспитанников. Внёс поправки в правила выживания – сделал их мягче и человечнее. Не хочу на себя наговаривать, но я действительно боролся за справедливость с пониманием и порядочностью. Заступался за слабых, не требуя взамен ни полдников, ни другой платы. Где-то, конечно, был неправ и жесток – но это мелочи и дефекты характера после всего, что я прошёл. С воспитателями я так и не нашёл общего языка, разве что с новенькими. На остальных просто забивал. Многое пришлось терпеть, когда они ничего не делали и поощряли издевательства. Как только выяснилось, что меня не переведут в московский приют, я перестал подходить к телефону, и Дмитрий С. прекратил звонить. Ольга А., естественно, этим воспользовалась – при каждом удобном случае отправляла меня в разные больницы, каждый раз пытаясь найти условия покруче, чтобы я не сбежал. Но мне везло: я сбегал из Хотьково, Старого, 8 Марта – каждый побег сопровождался долгими поисками. То домой прибегал – на мать взглянуть, высказать ей за свою «прекрасную» жизнь, то в Москву – в Орехово к пацанам. Бывало, просто болтался по Москве, ночуя в подъездах, канализационных люках сокольнических теплотрасс, на заброшенных стройках. Это было лучше, чем торчать в инкубаторе, где тебя постоянно унижают, бьют, отправляют в дурку и делают крайним во всём. Как говаривали местные воспитатели:

– Вот повзрослеешь – будешь по д/д скучать и ностальгировать по этим стенам.

Скажу вам: я совсем не скучаю по инкубатору и очень рад, что его расформировали – видимо, не просто так. Именно там искалечили мою жизнь. Из-за моих побегов и бродяжничества по Москве я побывал в ЦВИНПе. Из Морозовской больницы меня отправили в Филимоновский ЦВИНП – не за преступления, я до сих пор не знаю, как туда попал. Видимо, тогда время было такое – беспризорник мог вытянуть несчастливый билет и загреметь за бродяжничество. Я побывал в разных приютах Москвы. Где-то было офигенно, где-то не очень. Но любой из них был лучше Белоомутского инкубатора. Не считая, конечно, двух ЦВИНПов – Алтуфьевского и Филимоновского. Хотя даже в них моя психика не пострадала так, как в инкубаторе.

Эпизод 5.

Альтернатива.

Должен признаться, единственное, о чём я очень сожалею, – это то, что своими скитаниями по Москве я годами пропускал учебные заведения и стал неграмотным гражданином. Не получил нужного образования, и бывает, мне стыдно до глубины души, что я не знаю ответа пятиклассника. И вот после очередного побега из инкубатора, спустя несколько месяцев, меня отловили сотрудники милиции и направили в Морозовскую больницу. Эта больница была идентична другим больничкам для беспризорников. Отличалась тем, что отделение было одноэтажное и двери не запирали на стулья. Запирали на щеколду. В палате от 6 до 12 человек. На окнах решётки, а стёкла сделаны из оргстекла, все исцарапаны нецензурной бранью в адрес ментов и охранника данной больнички по кличке «ПАНК». Это тело ростом 175 см и весом не больше 70 кг. На левом ухе серьга в виде креста и чёрный ирокез на башке. На его брюках с правой стороны свисала металлическая цепочка чуть ниже карманов, а из-под рубашки виднелась футболка какой-нибудь альтернативной рок-группы. Этот тип устраивал между нами бои. Вечером, когда всех рассаживали в коридоре по лавкам перед экраном ТВ, врубали каждый день один и тот же фильм «Кладбище домашних животных» – видимо, название подбирали с сарказмом. И пока остальные, кто не участвовал в смешанных единоборствах, смотрят телик, «ПАНК» уводил в дальнюю палату двух пацанов и стравливал их между собой. Того, кто выигрывал, он отводил в душевую и давал курить сигарету. Я был его любимчиком по двум причинам: первая – его цель была выбить меня из титула чемпиона, вторая – я не курил, а ему не особо хотелось расставаться с сигами. Я бился с новоприбывшими пацанами, поскольку, когда был сам новичком, то самого сильного бойца уронил. С другими смысла драться не было. Санитарки или врачи знали о его страсти к боям, но благополучно молчали, попивая чаёк в кабинете и болтая о своём. Того, кто ругался матом, не спал в тихий час, громко разговаривал, «Панк» выводил в коридор и заставлял по сто раз приседать, а потом по 20-30 раз отжиматься. Если плохо выполняешь повторения, то можешь схватить той самой цепочкой по жопе. Лично я не держу на него и на его методы воспитания никакого зла, я даже в чём-то благодарен. Я хоть и огорчался, с удовольствием поддерживая пацанов в оскорблении данного персонажа, но его методы закаляли мой дух и подготовили к худшему. К моему прибытию в ЦВИМПе. Тюрьма – тюрьмой для малолеток. Везде решётки, правила передвижения строем, внутренний распорядок, и вместо воспитателей – сотрудники полиции в форме, как у ментов на воле. Просто в тюряге менты в камуфляжной форме, а в ЦВИМПе они как вольняшные, в обычной. Нас было около 50 пацанов до 16 лет. Стояли в строю по 3-4 часа. Кто присядет на корточки от усталости передохнуть, тому прилетало по почкам дубинами. Не без драк между собой. Там каждый исключительно сам за себя. Многие бывали на реальной малолетке за мелкие кражи и хулиганства. Все на блатной фене ботают, передавая друг другу знания о тюремной жизни. Из-за недопонимания и в силу возраста мы все думали, что в тюрьме крутые ребята, с пушками, наколками, которых боится весь мир. И все хотели стать самыми крутыми. Как-то мы шли на прогулку, а дворик с решётками даже над головой. Когда спускались по лестнице, кто-то в шутку толкнул меня в спину. Я развернулся с особой раздражительностью, увидев, кто был ближе всех, зарядил ему в душу. Наш конфликт перерос в драку, откуда я вышел победителем. Когда прогулка завершилась, нас с этим бедолагой менты поставили к стенке лицом, дождались, когда из прогулочного дворика выйдет последний из узников, чтобы не было свидетелей, и менты нам отбили почки и ноги. Потом мы почти всю ночь простояли в коридоре в одних трусах в качестве наказания. Но на этом история не закончилась. Спустя пару дней, по дороге в столовую, я ощутил резкую боль в левом боку живота. Тот пацан, кого я вбил в бетон, не разобравшись, где-то раздобыл ржавый гвоздь на 150 и воткнул мне в бочину. Я вытащил гвоздь из живота, ощущение было, будто он цепляется коррозией за ткани мяса и кожи и рвёт их. Казалось, я слышал звук разрывающейся плоти. Слава Богу, всё обошлось уколами от столбняка и шрамом. Гвоздь я выкинул. Мусора всех допрашивали, но так ничего и не добились, хотя и догадывались, кто и по какой причине меня пырнул. За то, что я промолчал, меня стали уважать.