Сергей Пономарев – Рассказы 29. Колодец историй (страница 9)
И Ларго услышал «топ-топ». У входной двери стоял слоновий столик.
Мама начала оправдываться:
– Мне отказывались его менять! Я за него и комод предлагала! И перстень… Но они все твердили, что это собственность Рондокорта… Я же больше не Тсерингер… В общем, я обманула женщину в бюро… и украла слоновий столик. Мне нужно было тебя вернуть, Ларго…
«Моя мама», – пронеслось в голове.
– Только не думай, что я какая-то ужасная воровка! Они не принимали никаких оплат!
Из сердца будто занозу вытащили, Ларго дробно вдохнул.
Слетел по ступеням, в одно мгновение оказался на коленях возле столика. Провел пальцами по спинке, по ножкам, по сколам и трещинам, по облупившемуся лаку…
Если то, что ощущают нунтары без своих плодов, хоть немного похоже на то, что ощущал Ларго эти несколько дней после похода в бюро, то он обещает себе вернуться к страдальцам и вести переговоры.
А сейчас…
– На Фрайкоп так на Фрайкоп!
Можно было смалодушничать и принять мамин подарок молча, а можно было сказать что-то про любовь и благодарность. Но Ларго знал: есть слова, которые несут в себе нечто более важное. Они наделены сакральным смыслом, и для каждого человека находятся свои. Они словно ключи, что отпирают тайные комнаты в глубинах души. Такими словами не бросаются, их говорят лишь однажды, и вовсе не в знак благодарности и не в качестве манипуляций, а искренне и от всего сердца.
Ларго демонстративно надел на себя снежную шапку.
– А ты, мама, – он поднялся и посмотрел ей в глаза, – ты – настоящий Тсерингер.
Сергей Пономарев
Пять слов Рунольва
В начале
В Бальлейве под утро рожали сразу две женщины: жена вождя Анника и швея Сольве́иг.
Природа предчувствовала чудо рождения: ветер свистел между скрипучих половиц, острые градинки осыпали звоном крышу, солнце стеснялось выглядывать из-за соснового леса на горизонте.
Для маленького Бальлейва такое событие было редкостью – здесь и за месяц могло двух младенцев не явиться на свет.
Старый звездочет Бе́рнард поцеловал еще не проснувшуюся жену в лоб и сказал, глядя в окно:
– Боги негодуют. Грядет что-то.
– Куда ты собрался в такой мороз? – Она заерзала в постели и приоткрыла глаза. – Спи!
– Нехорошее что-то, – прошептал он, вышел на улицу и направился к дому повитухи.
Путь недалекий, всего сто шагов. Но старому звездочету он дался нелегко: обувка из бычьей кожи застревала в глубоком, по колено, снегу, шерстяной капюшон то и дело срывал ветер, мороз заползал под одежду, пальцы леденели – даже вязаные рукавицы не спасали.
Бернард подошел к домику и сразу услышал крики – они заглушали свист ветра, топили остальные звуки искренностью и остервенением.
Окна дома повитухи были завешаны шкурами – как и положено по обычаю, – но свет все равно пробивался, окаймлял края желтизной. Из трубы валил белый дым, ветер сбивал его, кружил и уносил вслед за собой – на север, к богам.
Бернард пристроился на маленькой скамейке у окна. Заходить не решился: нечего мешать. А слышимость и тут прекрасная. Главное, не замерзнуть – для этого, если что, амулет имеется, сбереженный еще с прошлых зим.
Бернард предчувствовал грядущее Событие. Погода, одновременное рождение, звезды – все говорило о том, что сегодняшняя ночь переломит историю Бальлейва. Главное, чтобы не перегрызла, словно Фенрир луну.
Старый звездочет Бернард ужаснулся, когда крики за окошком сменились плачем.
Плакал только один ребенок.
Либо второй не выжил. Либо… У Бернарда перехватило дыхание от второго предположения: пальцы оледенели окончательно, перед глазами помутнело. Он вскочил со скамейки и быстро, как мог, добрался до двери. Распахнул ее одним движением – слишком сильным для старика.
Из дальней комнаты, открыв дверь, вышла повитуха. Услышала ворвавшегося звездочета и вышла проверить, в чем дело.
Она держала в руках двух мальчиков. Один ревел. Второй – живой, абсолютно живой – молча осматривался по сторонам. Маленькие пальчики двигались в воздухе, перебирали его нежно, плавно, словно играя на струнах. Он не издал ни единого звука даже в момент рождения.
И Бернард, и повитуха знали: это возможно только в одном случае.
– Кажется, родился Безмолвный, – улыбнулась она. – У нас! В Бальлейве!
Бернард кивнул, присел на скамейку, успокаиваясь, – сердце колотило по ребрам, сбивая дыхание, – сделал глубокий вдох и достал амулет. Если не восстановить силы сейчас, можно и к богам отправиться от волнения.
– Наконец-то, – сказал он слабым голосом. Амулет еще не начал действовать. – А я уж думал, не доживу.
Было
Про день моего рождения складывают легенды.
Говорят, Фенрир выл так, что переворачивались в морях корабли, словно бумажные.
Говорят, солнце не поднималось из-за горизонта до обеда, опасаясь могучего Слова моего.
Говорят, на следующий день началась весна – таяли снега, деревья наконец украсила листва, а ветер стих.
Говорят в Бальлейве много. И почти все – врут. Хоть здесь и пяти тысяч голов не насчитаешь, болтовня не отличается от больших племен – байки лепятся по тем же заготовкам. Так говорит учитель Бернард. И я ему верю.
Старый звездочет рассказал мне, что в тот день абсолютно точно и наверняка произошли лишь два важных события – помимо самого рождения двух младенцев.
Первым событием был разговор его, Бернарда, верного учителя моего, с вождем Бальлейва.
Хижина вождя – шикарная, громоздкая, сосновая – в тот день наполнилась праздником. Лилась по бокалам брага, музыканты били в барабаны, пахло хлебом и жареным оленем. Еще бы – у вождя родился сын.
Звездочет прервал праздник. Когда они с вождем остались наедине, Бернард прошептал:
– Родился Безмолвный. Почти одновременно с вашим сыном.
Захмелевший вождь ударил могучим кулаком по столу. Бокал с брагой дрогнул.
– Почему он? Почему не мой сын?
– Радуйтесь, – сказал звездочет. – Нам больше не страшны враги. Бальлейв будет процветать, если все сделать правильно. Это великое счастье. Хоть и великая ответственность.
– Но почему? – не унимался вождь. В нем говорил не здравый рассудок, но хмель.
Бернард говорит, что ему удалось убедить вождя: путь Безмолвного – не радость, но бремя.
И праздновали они вдвое усерднее.
Вторым событием стала беседа Бернарда с Сольвеиг, моей матушкой, истощенной сложными родами.
В нашей маленькой бедной хижине никакого праздника не намечалось. Я был третьим сыном, и рождение обещало стать лишь очередной вехой в истории семьи.
– Ваш сын – Безмолвный, – сказал звездочет, глядя в ее широкие глаза цвета предштормового моря. – Вам известна их участь?
Сольвеиг не выразила ни испуга, ни радости. Лишь кивнула в ответ, словно знала это заранее.
– Избранные рождаются по воле богов. – Бернард взял мою маму за холодную расслабленную руку. – Они меняют жизни народов. Они дарованы свыше, чтобы защитить нас от великих опасностей.
Сольвеиг не проронила ни слова.
– Мне придется участвовать в его воспитании. Мне нужно огородить его от лишних Слов. И научить нужным.
Сольвеиг сказала:
– Да будет так.
С тех пор старый звездочет Бернард стал мне вторым отцом.