Сергей Пономарев – Рассказы 29. Колодец историй (страница 11)
Старый – уже слишком старый – звездочет пришел ко мне поздним вечером после встречи с вождем. В свете луны он казался измученным, утратившим последние силы: тени углубили морщины, мороз сделал кожу грубой, от волнений и голода губы его иссохли и посинели.
– Эпидемия продолжает свирепствовать, – сказал он, обрушившись на старую, сколоченную еще отцом скамью. – Людям нужно Слово.
Эпидемия забирала людей Бальлейва одного за другим уже месяц. Жители харкали кровью. Жители слепли. Жители запирались в хижинах, боясь, что недуг заберет их на улице, а снег засыплет обездвиженные тела навсегда.
Болел даже сам вождь. Он забаррикадировался в старой казарме, не подпуская к себе никого, общаясь только через массивную дубовую дверь.
– Тебе нужно лишь сказать. – Глаза Бернарда теряли жизнь. – Одно Слово. И все больные станут здоровыми. И все будет как прежде.
Я покачал головой. С возрастом старый звездочет потерял хватку. Раньше он догадался бы и сам.
Я написал ему записку. Объяснил, что эпидемия не исчезнет, если я просто всех оздоровлю. Эпидемия продолжит забирать людей Бальлейва. А если изгнать ее – она может вернуться.
Нужно найти источник эпидемии. И уничтожить его. Только тогда мы могли спасти народ Бальлейва.
– Ты прав, Рунольв. Я чуть не заставил тебя сказать лишнее Слово. Горжусь тобой, – сказал Бернард, и впервые за девятнадцать лет я увидел в его глазах слезы. – Я вижу, что все было не просто так. Горжусь, сынок, – добавил он.
Сначала мы думали, что заразу принесли убитые ранее животные. Вождь приказал избавиться от всей еды и отправил охотников за новой дичью. Прошла неделя, но случаи заражения не прекратились.
Потом мы думали, что отравлена наша вода. Вождь велел опустошить старые колодцы и наполнить их новой водой. Прошло еще десять дней, но ничего не изменилось – здоровые люди вдруг внезапно, в один день, начинали кашлять кровью, терять слух, зрение и рассудок.
Только спустя месяц после первого случая заражения звездочет предложил проверить вещи. Возможно, через них на Бальлейв наслали проклятье.
Все подарки и передачки из других племен, все найденные случайно предметы, все покупные одежды и доспехи – всё указом вождя должно было быть выложено на центральной поляне, у большого костра.
Старый Бернард обратился к звездам. Он сидел на коленях, освещаемый огненными всполохами, раскрыв древнюю книгу заклинаний, смотрел на ночное небо и делал пометки на длинном пергаменте.
Гора вещей перед ним была выше костра. Я сидел рядом с учителем, унимая дрожь в оледеневших коленях, не в силах представить, каково сейчас было звездочету. Он терял остатки силы с каждым ледяным порывом ветра, с наступающей на Бальлейв болезнью, с неминуемой старостью.
Бернард на исходе сил искал источник заразы, но звезды пока не давали ответа.
– Почему мы не сделали этого раньше? – спросил тихо кто-то из свиты вождя.
– Заткнись, – прокричал слышавший каждый шорох в ночи звездочет. – Звезды говорят конкретно. Они не абстрактны. Спроси у них, в чем проблема, и они помолчат. Спроси, в чем проблема здесь – из находящегося передо мной, – и они могут дать ответ. Заткнись, – повторил он. – И не мешай.
Больше никто из свиты вождя той ночью не проронил ни слова.
Рано утром, когда солнце пробилось сквозь сосновый лес и облизало первыми лучами снежную поляну, звездочет выдохнул и дрогнул.
Звезды уже исчезали с быстро светлеющего неба, но Бернард указал на них.
– Видишь, как под утро сложились светила? Это ответ. Это кинжал.
Я разглядел клин звезд, но не видел в нем никакого кинжала. Кивнул лишь из уважения к старому Бернарду.
– Найти все холодное оружие! – приказал Бернард и повалился на снег.
Кинжал из Ингоуга, который после войны прихватил с собой один из воинов Бальлейва, лежал передо мной. Я не чувствовал опасности. Не чувствовал в нем эпидемии. Не чувствовал ничего.
Поэтому не мог вымолвить, как всегда, ни звука.
Я знал, что звездочет не ошибался. Но Слово все еще таилось внутри меня, недвижимое. Не хватало эмоций. Не хватало ненависти. Обиды. Боли. Всплеска, импульса, взрыва. Того, что испытывал девять лет назад оскорбленный и глупый мальчишка.
Я закрыл глаза.
Смешки Кнуда, его насмехательства – никаких чувств. Давно забытое старое.
Бессилие ночью, под меховыми одеялами, когда удушье сдавливало горло, – снова пусто.
Могила родных. Отца, матери, братьев. Почему ты, Безмолвный, не смог оградить их от смерти? Почему?
Буря поднялась из недр души, свернула внутренности, исцарапала сердце.
Младший брат, не знающий, что его заберет война, подбегает с двумя игрушечными мечами:
– Давай, Рун, давай сразимся! Давай! Кто кого?
Мы выбегаем во двор, в шутку бьемся, боремся. Два мальчика в снегу – беззаботные, веселые, полные жизни.
Отец, не подозревающий, что умрет от клинка воина, шепчет:
– Рунольв, милый, ты чего такой грустный?
Широкая ладонь отца гладит узкое сыновье плечо.
– Рассказать сказку?
И он рассказывает о храбрецах, которые пожертвовали собой ради всеобщего блага. И от этой истории в груди становится теплее, мысли о прекрасном будущем захватывают мальчишечье сознание, а дурные думы сразу отступают.
Мама ставит передо мной на стол горячий суп.
– Очень вкусно, Рунольв. Только попробуй!
И ее улыбка.
Я сжал кулаки и произнес Слово. Вымученное, выстраданное, перегрызенное трагедиями моей семьи.
– Изыди.
Пространство вокруг как будто на секунду светлеет. Слово выходит из меня, вытягивается молнией, пронзает кинжал. Гремит так, словно боги молотами сотрясают острова.
От кинжала остается только пыль. Она секунду висит в воздухе, а потом пеплом оседает на старом столе звездочета.
Все.
«Изыди» – второе Слово, произнесенное мной. И за него мне не было стыдно.
Вождь умер, не дождавшись всеобщего излечения. Его обезображенное предсмертными судорогами тело вытаскивал из казармы новый вождь – девятнадцатилетний Кнуд.
– Мы пойдем на Ингоуг войной, – сказал он у костра, во время церемонии посвящения. – Мы выжжем дотла их дома и заставим их страдать. Они поплатятся за то, что сделали. С помощью своих грязных колдунов они отравили кинжал, потерянный их солдатами. Они наслали на нас болезни. Они никогда так не ошибались. Они ответят!
Кнуд увидел меня в толпе и подозвал к себе.
– Помните! С нами – Безмолвный.
Он поднял мою руку вверх. Толпа ликовала – скрип снега мешался с громогласными выкриками, загрохотали барабаны, костер выпустил в небо сноп искр.
– Безмолвный убережет нас. Поможет привести Бальлейв к славе островов! О нас будут слагать легенды!
Барабаны били все сильнее. Далекая молния разрезала синевой темнеющее небо.
– Они ответят за смерть моего отца. И за смерти наших матерей и отцов. Наших братьев и сестер! – Искренность его звонкого голоса заражала людей.
А потом он отвел меня в сторону и шепнул на ухо:
– Ничего не забыто, Рунольв. Но я не могу ради личной вражды жертвовать интересами племени. Нам придется пойти одним путем, чтобы привести Бальлейв к процветанию и славе.
Я не злился на Кнуда за детские обиды. Он был человеком куда лучше, чем я.
– Он будет мудрым правителем, – сказал окончательно поседевший и изнуренный старый звездочет Бернард, когда я расписал ему на пергаменте слова Кнуда. – Жаль, я этого не увижу.
Смерть подбиралась к старику все ближе, он не мог этого не чувствовать.
Слово
Мне исполнилось двадцать семь, когда я сказал третье Слово.