Сергей Пономарев – Рассказы 29. Колодец историй (страница 10)
В библиотеке Бернарда было всегда светло от десяти свечей. Здесь пахло пылью и бумагой.
– Боги сжалились над нами. – Старый звездочет сидел передо мной за широким столом, сложив руки на книге предсказаний. – Сжалились, Рунольв. Ты родился в хорошей семье. Ты родился под руководством хорошего вождя. Некоторым Безмолвным везло меньше – и их первые Слова становились бесполезными, ненужными. Они растворяли Слова в воздухе, как болтуны или жалкие сплетники. Их не наставили на нужный путь. А нам повезло. Очень. Ты это понимаешь?
Я хотел сказать: «Да». Но я не мог говорить. Поэтому лишь кивнул.
В любом случае я соврал. Что мог понять пятилетний немой мальчишка? Пусть и наделенный силой богов.
Слово
Я произнес первое Слово в десять лет.
Каждый день я проводил с Бернардом. Он рассказывал мне истории четырех последних Безмолвных – только и́х жизни отразились в рукописях, остальные были лишь мифами.
Бернард доказывал мне важность каждого Слова. Пояснял, как один звук может изменить мир. Как сдерживать себя в критичных ситуациях. Все это звучало красиво, но было неподвластно десятилетнему мальчишке.
Старый звездочет учил меня хранить Слова. Чтобы потом направить их на благое дело. Чтобы сохранить мне жизнь. Я знал, что он волнуется за меня больше, чем мать и отец, которые давно переложили воспитание сына на Бернарда.
Он пытался уберечь меня от пустого сотрясания воздуха, но не уберег.
Каждый день, укутавшись в меховое одеяло, я пытался произнести хотя бы один звук, но из меня не выходило даже мычания. Грудную клетку сдавливало, ребра цепко обхватывали сердце, горло немело. Я чувствовал лишь удушье.
И я поразился той силе, которая вышла из меня вместе со Словом солнечным зимним днем.
– Рун! – услышал я крик за окном. – Выходи играть!
Они играли в снежки – Кнуд, сын вождя, и его друзья. Они редко брали меня в игры. Бернард говорил, что это из-за Кнуда, – мальчик, родившийся со мной в один день, попросту завидовал. Моей силе, которая когда-то досталась не ему. Промахнулась.
Знал бы он, каково это – быть ребенком, на которого возлагают чрезмерные надежды.
Знал бы он, каково это – вместо игры идти учиться науке, которую не может познать никто в мире. Даже старый звездочет, что бы он там ни говорил.
Знал бы он, каково это – не говорить, когда хочешь сказать.
Кнуд не знал. И поэтому завидовал. Остальные опасались. Но шли на поводу сына вождя.
Я выбежал на улицу. Братья и родители еще спали – дневной сон считался не нормой, но необходимостью.
Был прекрасный день. Снег трещал под ногами, солнце фейерверком искрилось в нем, свежесть заполняла легкие.
Мы кидались друг в друга снежками. Изворотливый Кнуд постоянно попадал в меня – то плечо зацепит, то по ноге чиркнет, то прямо в солнечное сплетение залепит. Я же постоянно промахивался.
– Ну что, отродье? – ехидничал осмелевший и одурманенный своими победами Кнуд. – Давай, попади в меня!
Он что-то шепнул на ухо своему другу и двинулся ко мне.
– Давай! Смотри, как я близко, немой! Давай, а? Слабо?
Никто, кроме Кнуда, не смел так меня называть. Я чувствовал, как обида поднимается от груди к горлу, заполняет внутренности.
Я замахнулся и со всей силы метнул в него снежок. Кнуд увернулся.
– Что, слабак? Ну давай!
Он подхватил снег, слепил ком и метнул в меня. Лицо обожгло ледяным. Обида переросла в ярость.
Я метнул еще один снежок и снова промазал.
– Ни говорить не может, ни играть! Слабак!
Еще один снежок попал мне прямо в ухо. Боль смешалась с яростью и переросла в ненависть.
И в этот момент сзади ко мне подошел друг Кнуда. Он закинул мне за меховой воротник целую горсть снега.
Безобидная шутка обернулась трагедией. Вся злость, вся боль, все отчаяние, скопившееся во мне, – все выплеснулось наружу Словом.
Я обернулся и, увидев хохочущее, ехидное, насмехающееся лицо дружка Кнуда, прошептал:
– Умри.
Время замедлилось.
Солнце искрилось фейерверками, а тряпичное, потерявшее жизнь тело мальчишки оседало на снег.
Я стоял, чувствовал, как ледяная влага скользит по спине, и не мог двинуться с места. Тело не слушалось, конечности онемели, Слово ускользало из меня вместе с частичкой жизни. Поднялся ветер.
Кнуд рванулся вперед, оттолкнул меня в сторону, рухнул на колени перед обмякшим на снегу другом.
– Что ты наделал?! – Он указал на меня пальцем. – Слышишь, ты, отродье? Я убью тебя! Убью! Я отомщу!
Слово уплыло окончательно и бесповоротно, вернув мне возможность двигаться. Я закрыл лицо ладонями и впервые понял смысл всего, что говорил мне Бернард.
«Умри» – стало первым из пяти отведенных Безмолвному Слов. Разве достойно оно Рунольва – объединителя племен, спасителя народов, укротителя штормов?
Даже лучшие ошибаются. Но я явно не был лучшим, как показала жизнь. Хоть и мог бы им стать.
Наверное, так было предрешено.
– Ты приблизился на одно Слово к смерти! – Я никогда не видел Бернарда таким разъяренным. – Еще одна подобная выходка – и я больше не встану на твою защиту. Отдам тебя на съедение вождю и его семье! Или сам вызову костлявую за тобой! Ты. Меня. Понял?
Я кивнул. И на этот раз не соврал.
И
Второе Слово я произнес в девятнадцать лет.
Вождь и его свита не раз обращались к нам с Бернардом. Они требовали поддержки. Они молили о помощи. Они просили о Слове.
Пять лет назад на нас пошло войной племя Ингоуг.
– Насколько они сильнее? – спросил Бернард, стоя у окна своей библиотеки в свете свечей.
– Наши силы равны, – признался вождь.
– Это недостойно Слова, – отрезал старый звездочет.
На той войне погибли мой отец и один из братьев. Но Слова так и не потребовалось – мы победили.
Два года назад из леса ушли звери. Затянувшаяся зима лишила охотников добычи, а людей – пропитания.
– Мы не проживем и месяца. – Вождь упер кулаки в стол звездочета. – Все умрут от голода.
– Нужно ждать, – сказал Бернард. – Боги смилостивятся над нами. Мы не можем тратить Слова. Помни – осталось всего четыре.
– Прекрасно помню! Твой Безмолвный – маленький глупец! Как и ты! – Вождь хлопнул дверью так, что смерчи пыли закрутились между половиц.
Бальлейв пережил голод. Потеплело, звери вернулись в леса, охотники закинули луки за широкие спины и двинулись за спасением.
От последствий голода погибла мама и второй брат. Я носил им еду, помогал, пытался вы́ходить, но болезнь кишечника измотала старенькую Сольвеиг и вечно хворающего старшего ее сына.
Я осиротел. Стоя над могилами родных, я корил себя за то, что не смог вымолвить Слова. Пытался, но не смог.
Я подумал, что онемел навсегда и окончательно – после той дурацкой выходки, стоившей жизни невинного, боги забрали у меня силу.
Но они этого не сделали. Хоть и были бы правы.