Сергей Плотников – Ради мира на Земле (страница 11)

— У нее, похоже, плохой аппетит! Это может быть признаком травмы? Или болезни? Или отравления?

Платон Николаевич вздохнул.

— Это признак того, что ей пора спать! Она всегда спит по ночам! И что вы ее уже закормили! Вы только при мне ей половину суточной нормы всучили! Даже учитывая повышенный расход энергии, все равно слишком много.

Я почувствовал себя несколько пристыженным, но обороты не сбавлял.

— Может, опять ее в томограф? Думаю, теперь она меня тоже послушается.

Платон Николаевич добросовестно сверился со своей диагностической системой.

— Я бы на вашем месте просто дал ей поспать. Тут весь аквариум облеплен датчиками, ничего страшного они не фиксируют. Не волнуйтесь. Если верить Ольге Петровне, рыба делала строго то, для чего предназначена, а кому и верить, как не ей?

— Для чего предназначена⁈ Но это же ребенок!

— Ваня, позвольте, я все-таки вас осмотрю. Вы тоже еще не совсем здоровы и тоже пережили стресс. Даже двойной. Да, и вечерние таблетки на сегодня пили? О, вижу, что не пили.

— Почему бы вам не ограничиться визуальным осмотром и мнением искина? — ядовито спросил я.

Платон Николаевич вздохнул.

— Иван, простите, я понимаю, что кажусь вам, вероятно, бесчувственным. На самом деле я очень взволнован. Шутка ли, услышать, что перед нами — инопланетянин с полным превращением, который может превратиться в ребенка разумного вида! Мы и до этого крайне добросовестно ухаживали за рыбкой, но теперь, конечно, еще удвоим усилия. Однако вам стоит помнить две вещи, если позволите старому человеку немного прочитать вам мораль… — он выжидательно поглядел на меня.

— Я не хотел поставить под сомнение ваш профессионализм, — мотнул я головой. — Извините.

— Хорошо, — кивнул Платон Николаевич. — Понимаю. Первое. Как сказала Ольга Петровна, рыба может превратиться в ребенка через некий срок, от четырех до шести лет. А может и не превратиться. В этом случае она проживет лет до десяти и умрет своей смертью. Что именно отличает «превращающихся» рыб от тех, кто не превращается, Ольга Петровна доподлинно не знает. Как она считает, дело как минимум отчасти в том, что некоторыми рыбами родители почти не занимаются и не учат их. Однако даже для тех, кто получает все необходимое внимание, питание и упражнения, превращение не гарантировано. Вы сами ее расспрашивали, я только слышал ваш разговор. Вы это уловили?

— Да, — сказал я. — Но все равно! Если есть шанс…

— Шанс, безусловно, есть, насколько я понимаю. Но с чего вы взяли, что это ваш ребенок?

Тут я почувствовал, что опять закипаю.

— Потому что моя жена так сказала!

— Простите, Ваня, я не хотел бросить тень на Ольгу Петровну, — покачал головой Платон Николаевич. — Но она принадлежит совсем к другой культуре! Вы назвали ее своей женой, и это, конечно, с ее точки зрения означает, что вы получаете право на всех рожденных ею детей. Но вы с ней генетически несовместимы. У нее даже генетический материал оформлен по-другому! Так с чего вы решили, что в этой рыбке есть ваши гены?

Я почувствовал, что меня как обухом по голове ударили. Действительно, с чего я так решил? Некритично принял слова Оли за чистую монету… А Оля-то понимает, о чем говорит?

Нет, о чем я думаю! В любом случае это мой ребенок!

— Вы намекаете, что Олю мог кто-то изнасиловать, и она мне про это не сказала? — сказал я холодно.

— Или так. Или сработал механизм партеногенеза под воздействием полового акта, — кивнул Платон Николаевич. — Нужно провести подробный генетический анализ рыбы, чего мы, увы, до сих пор не делали — просто руки не дошли. Сравнить ее с генной картой Ольги Петровны, поглядеть. Возможно, из рыбы выведется ее клон. Примерно лет пяти, если я верно понимаю ситуацию.

Я представил маленькую версию Оли, которая тянет ко мне ручки и говорит «папа!», и почувствовал, что таю, как мороженое на солнцепеке.

— Вижу по лицу, вас устраивает этот вариант, — улыбнулся Платон Николаевич. — Ну что ж, если хотите, мы попробуем подробно проанализировать геном вашей рыбы.

— Естественно, хочу, — сказал я. — И… даже если это не партеногенез, а полноценное зачатие, но с кем-то другим, это ничего не меняет. Оля сказала, что это мой ребенок. Рыба признала меня своим отцом. Значит, я — ее отец. И я собираюсь о ней позаботиться.

— Только прошу вас, не наделайте глупостей, — попросил Платон Николаевич. — Еще раз, друг мой, это не человеческий ребенок! Это некое существо, имеющее потенциал превратиться в ребенка инопланетной расы! И обращаться с ней нужно соответственно — а именно, с учетом пожеланий матери! Вы разве считаете, что Ольга Петровна не в состоянии проследить за своим ребенком?

— С ней с детства обращались как с рабыней и ничуть не заботились! — сквозь зубы процедил я. — Естественно, у нее превратные представления о том, как воспитывать детей!

Платон Николаевич вздохнул, потер лоб.

— О господи! Вот к чему меня жизнь точно не готовила! Иван, честное слово! Идите спать, пожалуйста! И рыба пусть поспит! И я тоже пойду спать! А с утра… ну не знаю. Хотите, попробуем разработать для вашего потенциального дитя программу тренировок?

— Хорошо, — сказал я. — Хорошо. Вы идите, Платон Николаевич. Я, если не возражаете, еще посижу тут. Рядом с аквариумом.

— Не возражаю. Но на всю ночь не засиживайтесь. Помните, тут куча датчиков! Если с рыбой что-то будет не так, они сработают и поднимут тревогу.

Платон Николаевич ушел. А я остался сидеть и смотреть в прозрачную голубую воду, где на гладком стеклянном полу свернулось, приняв позу для сна, мое дитя. Если Платона Николаевича к такому жизнь не готовила, то что говорить обо мне⁈

Глава 6

Маршрутизация. Завод-волчок

Капитан собрал следующее совещание глав секций очень быстро, безопасники еще не успели обшмонать последних Гигантоманов. Длилось оно минуты две: что обсуждать, если все единодушны? Да кэп, в общем, и без нас принял бы решение, он просто хотел быть уверен, что ничего не упускает. Вердикт был такой: как можно быстрее убираемся из этой системы! Мы, конечно, исследователи, и развалины — кстати говоря, возможные развалины Предтеч, может быть, даже той самой цивилизации, что разбросала везде нанитов — представляют для нас немалый интерес. Но еще больший интерес представляют для нас наши шкуры. Гигантоманы ведь как-то собирались забирать отсюда свою штурм-группу, так? Значит, пришлют за ними кого-то. Мы, конечно, затаимся и не будем оствечивать, а найти в огромной звездной системе один маленький корабль, если он не посылает радиосигналов, практически невозможно. Но все равно.

Так что мы быстренько свалили подальше от «точки входа» и потелепали к следующей аномалии. Но пройти сквозь нее не могли — двигатель надо было перенастроить. Тут я поясню: перенастройка в течение суток нужна просто на то, чтобы двигатель мог перейти в нужный режим. На конкретную аномалию он не настраивается, все зависит от координат, в которых активируется поле. Где врубишь переход, туда и скакнешь. Но чтобы была возможность скакнуть, нужны сутки паузы.

Кстати, если это еще не очевидно: в одной системе может быть несколько десятков таких «точек входа», а может быть две или три. Еще точнее, не так. Потенциально «аномалий» в каждой звездной системе может быть тысячи — в точках Лагранжа любого достаточно массивного спутника звезды. Вопрос в том, что не все эти аномалии указаны на картах нанитов. Далеко не все. А часть из тех, что указаны, нам категорически не подходят. Например, на той стороне известные конфликтные инопланетяне, массивная черная дыра или еще что-нибудь в том же духе.

Собственно, и аномалия восемьдесят два, через которую мы собирались следовать (там, где две разрушающиеся друг об друга звезды), тоже считалась довольно опасной — скажем так, в оранжевой зоне. Но мы тогда решили рискнуть, потому что это позволяло серьезно сократить маршрут. Плюс, опять же, была возможность докупить дополнительные радиационные щиты.

Так вот, как только мы отвалили достаточно от точки выхода, настала пора решать, что делать дальше. От трупов и всего, что было с ними и на них, мы, подумав, решили избавиться. Соблазнительно оставить образцы для исследования инопланетного оружия и тому подобного, но… нет. А вдруг нам с этими Гигантоманами еще взаимодействовать в неконфликтном ключе? Вдруг они у нас на корабле что-то неподобающее найдут?

Правда, наши инженеры быстренько разобрали и описали одно ружье и одно средство связи Гигантоманов, после чего сложили эти сведения в зашифрованный архив. А ружье все-таки уничтожили. Опять же, мало ли.

На этом, в принципе, следы можно было считать заметенными, если никто не станет разбирать наш корабль по молекулам. Но как быть с маршрутом? Мы планировали после восемьдесят второй аномалии скакнуть к двести первой (ирония, ага), а оттуда уже к родной триста четырнадцатой — той самой, где находилась Земля.

Проблема была в том, что от двести второй, где мы находились сейчас, «прямой дороги» ни до Земли, ни до одной из «ведущих» туда аномалий не просматривалась.

На совещании глав секций, что происходило уже на следующий день после нападения, на окраине планетной системы двести два, и длилось значительно дольше двух минут, Сурдин сказал прямо:

— Фактически, как мы с Чужеславом Радомировичем рассчитали, есть всего два основных варианта трассы, и там до пяти вариаций с отклонениями по мелочи. Неважно. В общем, мы можем сейчас стартовать либо к пятьдесят третьей аномалии, и тогда Земли можно достичь за пять-шесть прыжков, в зависимости от того, какой выбор мы сделаем на третьем прыжке — там есть вариант довольно опасной зоны, но нужно уточнять. Либо к сто сорок седьмой — и тогда мы достигнем Земли за восемь или десять прыжков.