Сергей Патрушев – Золотая клетка (страница 4)

Все началось с пустяка. Горничная принесла мне новое платье, заказанное Вороновым для предстоящего приема у губернатора. Оно было великолепно. Изумрудный бархат, расшитый серебряной нитью, с глубоким декольте и длинным шлейфом. Настоящее произведение искусства. Я стояла перед зеркалом, пока Глаша застегивала бесчисленные крючки на спине, и смотрела на свое отражение. Бледное лицо, лихорадочно горящие глаза, рыжие волосы, собранные в высокую прическу. Красивая оболочка. Пустая внутри.

— Барин велели передать, что останутся довольны, — пролепетала Глаша, отступив на шаг.

Барин останется доволен. Как будто я — блюдо, которое выносят к столу. Как будто моя красота — это его заслуга, его собственность. Внутри что-то щелкнуло. Тихо, едва слышно. Как будто лопнула последняя, самая тонкая струна в расстроенном инструменте.

Я рванула ворот платья. Раздался треск разрываемой ткани. Крючки полетели на пол, звеня, как маленькие колокольчики.

— Барыня! — ахнула Глаша.

Я не слушала. Я схватилась за подол и дернула изо всех сил. Бархат поддался с отвратительным, влажным звуком. Я срывала его с себя, как змеиную кожу, топтала ногами, рвала на куски. Серебряные нити цеплялись за пальцы, резали кожу, но я не чувствовала боли. Я хватала с вешалок другие платья — шелковые, муслиновые, кружевные — и швыряла их на пол, в одну растущую гору тряпья. Все эти наряды, купленные на деньги Воронова, чтобы я выглядела безупречно. Все они были частью моей клетки, моей униформой.

— Ненавижу! — кричала я, и голос мой срывался в хрип. — Все ненавижу! И вас, и эти тряпки, и этот дом!

Глаша в ужасе выбежала из комнаты. Я осталась одна, стоя посреди груды разорванной одежды, тяжело дыша. Платье из изумрудного бархата лежало у моих ног, похожее на дохлую райскую птицу. Ярость схлынула так же внезапно, как и накатила. Оставив после себя звон в ушах и дрожь в коленях. Я опустилась на край кровати и закрыла лицо руками. Мне нужен был порошок. Немедленно. Иначе я сойду с ума.

Но порошков в шкатулке не оказалось. Я перерыла все ящики туалетного столика, обшарила карманы, заглянула под подушку. Пусто. Последнюю дозу я приняла утром, перед визитом к Разумовскому. Глаша, испуганная моей вспышкой, вряд ли осмелится прийти сейчас. А без порошка я не могла. Я чувствовала, как внутри все начинает трястись. Не снаружи — изнутри. Мелкая, противная дрожь, от которой сводило зубы и холодели пальцы. Мне нужно было что-то, что угодно, что заглушит этот шум в голове, эти мысли о Никите, это отвращение к себе.

Взгляд упал на дверь, ведущую в смежную комнату. Там был кабинет Воронова, а в кабинете — бар. Я никогда не пила вина. Разве что пригубливала шампанское на приемах, чтобы не выделяться. Мать говорила, что порядочной женщине пить не пристало. Но сейчас мне было плевать на приличия. Я встала, перешагнула через груду платьев и, босая, в одной сорочке, прошла в кабинет мужа.

Здесь пахло табаком, кожей и им. Тяжелые шторы были задернуты, в комнате царил полумрак. Я подошла к бару, небольшому резному шкафчику с зеркальной задней стенкой. Открыла дверцу. Ряды бутылок из темного стекла, графины с янтарной и рубиновой жидкостью. Я схватила первую попавшуюся — пузатую бутылку с красным вином. Пробка выскотила с глухим хлопком. Я не стала искать бокал. Поднесла горлышко к губам и сделала большой глоток прямо из бутылки.

Вино было терпким, густым, согревающим. Оно обожгло горло и провалилось в пустой желудок горячим комком. Я сделала еще глоток. И еще. Я пила жадно, захлебываясь, чувствуя, как по подбородку стекает алая струйка, пачкая белое кружево сорочки. Мне было все равно. После третьего или четвертого глотка дрожь внутри начала стихать. Шум в голове превратился в глухой, далекий гул. Лицо Никиты, стоявшее перед глазами, расплылось, потеряло четкость.

Я опустилась в кожаное кресло Воронова. Его кресло. Вдохнула запах его табака, пропитавший обивку. Поставила бутылку на подлокотник. В кабинете было тихо, только дождь барабанил по стеклам да потрескивали дрова в камине. Я смотрела на огонь, чувствуя, как тепло вина разливается по телу, притупляя боль, приглушая мысли. Это было не спасение. Это была другая тюрьма. Но в этой тюрьме хотя бы не было так больно. Порошки давали забвение. Вино давало тепло. И то, и другое было ложью, самообманом, еще одним способом убежать от реальности, в которой я, Анастасия Воронова, восемнадцатилетняя красавица с рыжими волосами, была всего лишь дорогой игрушкой в руках чужого человека.

Я сделала еще глоток. Алкоголь ударил в голову, мир поплыл, теряя очертания. Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Завтра придет Глаша, увидит разгром в спальне, найдет меня здесь, пьяную, в испачканной сорочке. Завтра Воронов узнает об этом. Завтра Разумовский снова будет задавать свои вопросы. Но это все будет завтра. А сегодня, сейчас, я не хотела ничего чувствовать. Я хотела просто исчезнуть. И вино, смешавшись с остатками утреннего порошка в моей крови, медленно, ласково утягивало меня на дно, в темную, беззвучную пустоту, где не было ни мужа, ни долга, ни воспоминаний о любви, которую я предала.

Глава четвертая

Я научилась носить маску. Это оказалось проще, чем я думала. Наверное, во мне всегда жила актриса, просто раньше ей не было повода выходить на сцену. Теперь же сцена была моей жизнью, а зрителями — весь петербургский свет, слуги, муж и, главное, я сама. Я так долго убегала от реальности с помощью порошков и вина, что в какой-то момент реальность сама перестала для меня существовать. Осталась только игра.

Днем я была блистательна. Ослепительна. Неприступна. Когда я входила в гостиную, где собирались мои бывшие подруги, а ныне — бедные просительницы моего внимания, разговоры смолкали. Они смотрели на меня, как на диковинного зверя, сбежавшего из зверинца. Рыжие волосы, уложенные в сложную прическу по последней парижской моде, платье, стоившее годового жалованья их мужей, драгоценности, мерцающие на шее и запястьях, — все это было моим оружием. Я сражалась им не с ними, нет. Я сражалась с самой собой, с той Настей, которая когда-то носила ситцевые платья и считала копейки на базаре. Я доказывала себе, что сделала правильный выбор. Что богатство стоит любых жертв.

В тот четверг у меня собрались Сонечка Оболенская и Лиза Вяземская. Мы вместе выросли, вместе бегали по аллеям Летнего сада, вместе мечтали о прекрасных принцах. Теперь Сонечка была женой мелкого чиновника из министерства, вечно озабоченного долгами и продвижением по службе. Ее платье, перешитое из старого материнского, сидело на ней мешковато, а единственное украшение — тоненькое золотое колечко с бирюзой — выглядело жалко на ее покрасневших от стирки руках. Лиза была и того хуже: старая дева, живущая приживалкой у богатой тетки, вечно испуганная, вечно благодарная за любой кусок хлеба.

Я пригласила их на чай намеренно. Мне нужно было зеркало. Мне нужно было видеть в их глазах зависть, восхищение, унижение. Это питало меня, давало силы продолжать этот фарс. Когда они вошли в мою малую гостиную, отделанную розовым мрамором и золоченой лепниной, я заметила, как Лиза невольно ахнула, а Сонечка поджала губы, стараясь сохранить достоинство. Я сидела в кресле с высокой спинкой, похожая на королеву на троне. На мне было домашнее платье из серебристого шелка, отделанное кружевом шантильи, которое Воронов выписал из самого Парижа. На запястье сверкал браслет с бриллиантами, подаренный им же на прошлой неделе без всякого повода. Просто потому, что он мог себе это позволить.

— Ах, Настенька, у тебя так чудесно! — выдохнула Лиза, озираясь по сторонам. — Как в сказке! Я и не мечтала когда-нибудь увидеть такую красоту.

Сонечка промолчала, но я видела, как ее взгляд задержался на моем браслете. Я улыбнулась. Той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом часами. Холодной, снисходительной, чуть насмешливой.

— Пустяки, — я небрежно повела рукой, заставляя бриллианты вспыхнуть снопом разноцветных искр. — Антон Павлович балует меня. Говорит, что такая красота, как моя, требует достойной оправы. Вы ведь знаете мужчин: они любят, когда их собственность выглядит безупречно.

Я намеренно употребила это слово — «собственность». Оно резануло мой собственный слух, но я хотела видеть, как отреагируют они. Лиза смутилась, не зная, куда деть глаза. Сонечка вспыхнула.

— Ты очень изменилась, Настя, — тихо сказала она, и в ее голосе прозвучал упрек. — Раньше ты не говорила так о замужестве.

Я рассмеялась. Смех вышел звонким, серебристым, как тот самый колокольчик, который я разбила когда-то в приступе ярости.

— Раньше я была глупой девчонкой, Сонечка. Раньше я верила в любовь и прочие сказки для бедных. А теперь я знаю цену вещам. И людям.

Я поднялась с кресла и подошла к резному столику, где стояла шкатулка красного дерева. Открыла ее. Внутри на черном бархате лежали мои сокровища. Кольца, серьги, кулоны, броши. Я выбрала самое крупное кольцо — тяжелый сапфир в окружении бриллиантов, то самое, что Воронов подарил мне в день нашей первой ссоры.

— Посмотри, Лиза, — я протянула кольцо ей. — Чувствуешь тяжесть? Это камень из Бирмы. Говорят, он стоит больше, чем тетушкин дом, в котором ты живешь. Примерь.