Сергей Патрушев – Вампир и ведьма. Роза и Ромашка (страница 4)

— Не слушай его, — произнесла женщина у ограды. Её голос был тихим, но Артини услышала его так ясно, будто он прозвучал прямо у неё в голове. — Посмотри на свои руки.

Артини, повинуясь неведомому импульсу, опустила взгляд. Её руки были опутаны тонкими зелеными стеблями. Шипы вонзились в кожу запястий, и из ранок сочилась кровь — не красная, а какая-то серая, словно разбавленный пепел. Артини вскрикнула и попыталась вырваться, но стебли держали крепко, уходя корнями куда-то в землю под её ногами. Она подняла глаза на своего возлюбленного, ища защиты, но его лицо — впервые за всё время — перестало меняться. Оно застыло, превратившись в холодную, равнодушную маску. Он не двигался. Он просто стоял и смотрел, как она борется.

— Это твоя любовь? — спросила женщина у ограды. — Это то, чего ты хотела?

Артини хотела закричать, но голос не слушался. Роза в её сознании почувствовала угрозу и начала действовать. Сладкий аромат в саду усилился, стал почти удушающим. Стебли на руках девушки затянулись туже. Мужская фигура шагнула к ней, и его руки, тянувшиеся к её лицу, вдруг показались ей не руками любовника, а щупальцами голодного растения.

— Зачем ты показываешь мне это?! — беззвучно крикнула Артини, обращаясь к незнакомке. — Кто ты?! Уходи!

Изабелла — а это была она, её астральная проекция, облаченная в образ той самой женщины у ограды, — не шелохнулась. Она знала, что нельзя форсировать. Нельзя просто сорвать пелену. Душа Артини должна сама захотеть увидеть правду. Если Изабелла разорвет иллюзию силой, Роза успеет сжаться и разорвать психику жертвы. Нужно было, чтобы сама девушка засомневалась. Чтобы в её сердце зародился червь сомнения, который начнет точить корни паразита.

— Ты знаешь, кто я, — ответила Изабелла. — Ты чувствуешь правду. Просто позволь себе её услышать.

И тогда Артини закричала. Это был не обычный крик. Это был крик души, той её части, которая еще оставалась свободной. Этот крик, рожденный в глубине сна, прошел сквозь слои реальности и вырвался в физический мир. В своей комнатке в Кандидасе девушка резко села на циновке, широко распахнув глаза, и издала звук такой силы и такого резонанса, что стекло в маленьком оконце пошло трещиной.

Этот крик услышала не только она. Его услышала женщина в алом мареве. Флористка. Она сидела в своем убежище — старом голландском колониальном доме в глубине острова, увитом бугенвиллией, — и почувствовала, как одна из её роз дала сбой. Связь с растением, которое она так заботливо выращивала, на мгновение прервалась. Этого было достаточно, чтобы она поняла: кто-то вмешался. Кто-то проник в её сад.

Её лицо, красивое и надменное, исказилось от ярости. Она вскочила с кресла, опрокинув кубок с красным вином, и вино растеклось по белому мраморному полу, словно кровь. Она вытянула руки перед собой и начала плести контрзаклинание. Это была магия иного толка, чем у Изабеллы. Грубая, агрессивная, построенная на подавлении. Она не лечила и не направляла. Она врывалась в чужое сознание, как армия в осажденный город.

На вилле Изабелла вдруг пошатнулась. Её астральное тело, находившееся в саду Артини, почувствовало, как само пространство сна начинает искажаться. Розы вокруг пришли в движение. Их стебли, усеянные шипами, потянулись к ней, словно змеи. Лепестки превратились в острые лезвия, и воздух наполнился свистом — это тысячи крошечных клинков летели в её сторону. Флористка контратаковала, и она делала это жестоко.

Александр, стоявший на страже в физическом мире, увидел, как тело Изабеллы напряглось. На её виске вздулась вена, а из носа потекла тонкая струйка крови. Это был плохой знак.

— Белла! — рявкнул он, не заботясь о том, что его голос мог разбудить прислугу. Он подлетел к ней и положил руки ей на плечи, посылая в её тело мощнейший импульс своей воли. Это было не исцеление. Это была команда. «Держись. Ты сильнее. Ты не поддашься». Изабелла, даже в своем астральном теле, почувствовала этот приказ. Он влился в неё стальным стержнем, выпрямил позвоночник, придал сил.

Она отбила атаку. Но сделала она это не мечом и не щитом. Она сделала то, чего Флористка никак не ожидала.

Вернувшись в сон Артини, Изабелла посмотрела на бедную девушку, которая все еще боролась с опутывающими её стеблями, и произнесла всего одно слово:

— Кричи.

Артини, не понимая, подчинилась. Она набрала полную грудь приторного воздуха сада и закричала снова. И в этом крике была уже не мольба и не отчаяние. В нём была ярость. Праведная ярость женщины, которая поняла, что её обманули. Что её мечту использовали. Что она стала не возлюбленной, а горшком для чужого цветка.

Этот крик был подобен взрыву. Изабелла, используя свою древнюю магию, подхватила эту звуковую волну, усилила её своей волей и направила обратно по каналу, который связывал Розу с её создательницей. Флористка, сидевшая в своем колониальном доме, вдруг услышала внутри своей головы звук такой чудовищной силы, что её собственный крик боли слился с ним в унисон. Она схватилась за голову, упала на колени, из её ушей потекла кровь. Крик, рожденный из преданного женского сердца, усиленный ведьмой, оказался смертельным оружием против той, кто привык только шептать и приказывать.

В саду Артини начало происходить невероятное. Роза, та самая алая роза в центре её сознания, затрепетала. Её лепестки, еще мгновение назад угрожавшие Изабелле, начали вянуть и осыпаться. Стебли, душившие руки девушки, ослабили хватку. Мужчина без лица, её иллюзорный возлюбленный, замерцал, как помехи на старом телевизоре, и начал растворяться в воздухе, распадаясь на пиксели лжи.

Артини, освободив одну руку, дикими глазами смотрела на то, как рушится её мир. Это было больно. Невыносимо больно. Но в этой боли была правда. Крик всё еще звенел в воздухе, но теперь это был не крик отчаяния, а крик освобождения.

Изабелла, видя, что самое страшное позади, позволила себе отступить. Её астральная проекция начала таять, уходя из сна девушки. Последнее, что она увидела, — это Артини, стоящую на коленях среди увядающих роз, рыдающую, но прижимающую руки к сердцу, в котором больше не было шипов.

Изабелла открыла глаза на вилле. Она была бледна как полотно, под носом запеклась кровь, но в глазах горел огонь триумфа. Александр все еще держал её за плечи, и его аура постепенно возвращалась в нормальное состояние.

— Получилось? — спросил он, хотя уже знал ответ.

— Роза умирает, — прошептала она хриплым, сорванным голосом. — Я выжгла её криком самой Артини. Но Флористка жива. Она ранена, оглушена, но жива. И теперь она в ярости.

Александр помог ей подняться. Его лицо было мрачным.

— Значит, война объявлена, — констатировал он. — Ты спасла одну душу, но создала нам врага, который теперь будет охотиться на нас.

— Пусть охотится, — ответила Изабелла, вытирая кровь с лица. — Мы тоже умеем охотиться. И, Саша, — она посмотрела на него с той особенной, опасной улыбкой, которую он так любил, — я чувствую, что это только начало.

Где-то на востоке острова, в деревушке у моря, балийская девушка по имени Ни Лух Артини проснулась на мокрой от слез подушке. Она не помнила точно, что ей снилось. Она помнила только ощущение освобождения и странный, звенящий звук — эхо крика, который спас её душу. Она посмотрела на алтарь с подношениями в углу комнаты, и ей вдруг показалось, что рис и цветы на нём лежат как-то иначе. Правильнее. Словно мир сделал вдох после долгого удушья.

А в старом колониальном доме, скрытом в джунглях, женщина в алом платье поднялась с пола, шатаясь и держась за виски. С кровью на лице и ненавистью в глазах она смотрела в темноту. Её губы шевелились, шепча имена, которых никто не должен был слышать. Она объявляла охоту.

Глава 4

Утро на вилле началось не с пения птиц и не с ласкового прикосновения тропического солнца. Оно началось с ощущения тревоги, которая висела в воздухе подобно густому, влажному туману, поднимавшемуся из долины реки Аюнг. Стикс, огромный черный ньюфаундленд, лежал у входа в главный павильон, положив морду на вытянутые лапы, и тихо, утробно рычал, не открывая глаз. Он чуял то, чего не могли уловить даже его хозяева — остаточный фон чужой, враждебной магии, который проник на их территорию минувшей ночью.

Изабелла проснулась первой. Её тело все еще саднило после вчерашнего сеанса. Руки были тяжелыми, словно налитыми свинцом, а в голове стоял тот особенный звон, который она называла «похмельем ясновидящей». Она села на постели, провела ладонями по лицу, стирая остатки сна, и вдруг замерла. Что-то было не так. Не в физическом мире — в нём-то как раз царил идеальный порядок, — а в тонкой, магической ткани усадьбы. Она потянулась сознанием к периметру защитного круга, который они с Александром установили вокруг виллы в первый же день прибытия, и почувствовала брешь. Крошечную, почти незаметную, словно прокол от иглы в шелковой ткани. Но достаточную, чтобы через неё просочилось нечто чужеродное.

Она встала, набросила легкий халат из индонезийского батика и вышла на террасу. Солнце только начинало золотить верхушки пальм, воздух был еще прохладным и влажным от ночного дождя. У резного каменного парапета, где вчера стоял Александр, лежало оно. Письмо.