Сергей Патрушев – Вампир и ведьма. Роза и Ромашка (страница 6)

Перед уходом он остановился у дверей павильона и обернулся.

— Белла, — позвал он.

Она выглянула из-за резной деревянной ширмы, отделявшей её рабочее пространство.

— Будь осторожна с Артини. Она сломлена сейчас. Сломленные люди опасны. Они непредсказуемы.

— Я знаю, — ответила она. — Но я должна попытаться.

Он кивнул и исчез. Не вышел в дверь — просто перестал быть видимым, слившись с тенями так, как умели только очень древние вампиры. Изабелла осталась одна в огромном павильоне, где эхо все еще хранило отзвуки её вчерашнего крика и шелест сгоревшего письма. Она села на подушку, зажгла новую свечу и поставила перед собой чашу с чистой водой. Её работа продолжалась. Война только начиналась.

Глава 5

Александр не пошел сразу в город. Он сделал то, что делал всегда, когда мир вокруг начинал вращаться слишком быстро, — он направился к океану. Не на многолюдный пляж Семиньяка с его пляжными клубами и туристами, делающими селфи на закате, а в уединенную бухту, которую знали только местные рыбаки и те немногие, кто, как и он, умел слушать тишину. Бухта пряталась за скалистым мысом, поросшим диким кустарником и храмовыми баньянами, с чьих ветвей свисали серебристые пряди воздушных корней. Дорога к ней была неудобной, каменистой, и именно это делало её идеальным местом для размышлений.

Он сел на большой валун, отполированный тысячелетиями приливов и отливов, и устремил взгляд на горизонт. Океан сегодня был неспокойным. Тяжелые, свинцовые волны накатывали на берег с ритмичностью дыхания спящего великана. В воздухе пахло солью и приближающимся дождем. Александр закрыл глаза и позволил себе то, что позволял крайне редко, — он начал думать не о тактике, не о стратегии, не о следующем шаге в их войне с Флористкой, а о природе самой силы, которой он обладал. О природе подчинения. О природе любви. И о том, насколько хрупка грань между этими понятиями.

Странное дело, размышлял он. Я существую уже несколько веков. Я видел, как империи рассыпаются в пыль, как религии рождаются и умирают, как меняются языки и границы. Но одно остается неизменным. Человеческое сердце. Его жажда любви. Его готовность подчиняться. И его поразительная, почти патологическая способность путать одно с другим.

Он вспомнил лица тысяч женщин, которые прошли через его жизнь. Или, вернее, через чью жизнь прошел он. Умные и глупые, юные и зрелые, прекрасные и обычные — все они реагировали на его ауру одинаково. Сначала интерес, граничащий с электрическим покалыванием на коже. Потом влечение, иррациональное, сметающее все доводы рассудка. Потом обожание. Преклонение. Готовность отдать все, что у них есть, в обмен на один его взгляд. И наконец, если он вовремя не уходил, — полное растворение собственной личности в его тени.

Он называл это «гравитацией». Он говорил Изабелле, что питается восхищением и что это добровольный обмен. Но был ли он честен с самим собой? Разве можно назвать добровольным то, что происходит под воздействием силы, которую человек не осознает и которой не может сопротивляться? Не был ли он сам, Александр, просто более элегантной, более утонченной версией Флористки? Она сажает розы в души своих жертв. А он сажает в них свой образ. И то и другое — паразитизм. И то и другое — порабощение. Разница лишь в эстетике.

Эта мысль, острая и неприятная, словно рыбья кость, застрявшая в горле, заставила его открыть глаза. Он посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, аристократические костяшки, ни единого шрама, ни единой морщины. Руки, которые никогда не старели. Руки, которые он использовал, чтобы манипулировать, чтобы привлекать, чтобы очаровывать. Был ли он когда-нибудь по-настоящему любим за то, кто он есть, а не за то, что излучает его аура? Знала ли хоть одна женщина его настоящего — того, кто боится одиночества больше, чем солнечного света, кто коллекционирует редкие книги, потому что они пахнут временем, кто иногда, в глухие предрассветные часы, чувствует такую вселенскую тоску, что готов завыть на луну, словно волк?

Только одна. Изабелла.

Их связь была единственным, что не поддавалось объяснению. Он не мог подчинить её своей аурой. Она была невосприимчива к его гравитации. И в этом была колоссальная ирония: только та, на кого его сила не действовала, могла полюбить его по-настоящему. И она полюбила. Не его силу. Не его оболочку. Его самого.

Он вспомнил, как они встретились впервые. Это было не на Бали и не в каком-нибудь романтичном европейском городе, достойном открытки. Это было в грязном портовом кабаке в Марселе, в год, когда холера косила матросов, а политики кромсали карту Европы. Он сидел в углу, пряча свою ауру под слоем усталости и алкоголя, и наблюдал за людьми. Она вошла — молодая, дерзкая, с огнем в глазах, который не могли погасить ни дождь за окном, ни вонь дешевого табака. Она подошла прямо к его столу, села напротив и сказала фразу, которую он запомнил навсегда: «Ты думаешь, что ты хищник. Но ты всего лишь голодный».

Он мог бы убить её за дерзость. Вместо этого он рассмеялся — впервые за несколько десятилетий. И это стало началом.

Теперь, спустя почти полтора века, она была здесь, с ним, на этом острове. И она ввязалась в войну, которая, возможно, перевернет их спокойное существование. Из-за кого? Из-за балийской девушки по имени Ни Лух Артини. Из-за незнакомки, которую Изабелла видела лишь в трансе. Почему? Потому что так правильно? Потому что так велит совесть?

Александр горько усмехнулся собственным мыслям. Совесть. У вампира. Звучит как начало плохого анекдота. И все же за века он выработал в себе нечто подобное. Не из благородства — из практичности. Он давно понял, что у зла, каким бы могущественным оно ни было, есть одно слабое место: оно глупо. Оно близоруко. Оно пожирает ресурсы и разрушает экосистему, в которой существует, не думая о завтрашнем дне. Флористка, с её розами и заказчиками, была классическим примером. Она превращала людей в товар, не понимая, что товар имеет свойство заканчиваться. Что сломленная душа не восстанавливается. Что рынок рабов конечен.

Он встал с валуна и подошел ближе к воде. Волна лизнула носки его туфель, оставив на коже соленую пену. Океан напомнил ему о времени — о той единственной силе, перед которой даже он был бессилен. Время не подчинялось ни его ауре, ни магии Изабеллы. Оно текло сквозь них, как вода сквозь пальцы, оставляя лишь воспоминания и шрамы на душе, невидимые глазу.

Он подумал об Артини. О девушке, которая сейчас, возможно, лежит на своей циновке и смотрит в потолок, не понимая, кто она и чего хочет. Её роза умерла, и вместе с ней умерла иллюзия любви. Что она чувствует сейчас? Облегчение? Пустоту? Или ту самую праведную ярость, на которую рассчитывала Изабелла? Александр знал ответ. Она чувствует всё одновременно. И это, пожалуй, самое страшное. Потому что свобода — это не радость. Свобода — это растерянность. Это стоять посреди чистого поля без карты и компаса и не знать, в какую сторону идти. Рабство хотя бы дает иллюзию направления.

Но иллюзия — это не жизнь. Это он знал лучше других. Он сам жил в иллюзии столетиями. Иллюзии, что он выше людей, что он — эволюционная ступень, суперхищник. И только рядом с Изабеллой он начал догадываться, что истинная эволюция — это не способность подчинять, а способность выбирать не подчинять. Иметь силу и не использовать её. Вот что отличало его от Флористки. Вот что отличало Изабеллу от Флористки. Они оба могли сломать человека. Но они этого не делали. По крайней мере, старались не делать.

Дождь начался внезапно, как это часто бывает в тропиках. Крупные, теплые капли забарабанили по листьям баньянов, по поверхности океана, по плечам Александра. Он не двинулся с места. Вода стекала по его лицу, и ему казалось, что она смывает не только соль, но и что-то более тяжелое, более липкое — тот моральный груз, который он таскал за собой последние дни.

Он вспомнил фразу из письма Флористки: «Ты даже не спросила эту женщину, хочет ли она быть спасенной». Это была манипуляция, конечно. Но в каждой манипуляции есть зерно истины. Имели ли они право вторгаться в судьбу Артини? Кто дал им это право? Они просто увидели несправедливость и вмешались. Но разве не так же думает и Флористка? Она ведь тоже, вероятно, считает, что дает женщинам то, чего они хотят. Любовь. Защиту. Определенность. Она просто дает это в извращенной форме, которая выгодна ей и её клиентам.

Где проходит граница между помощью и вмешательством? Между спасением и насилием? Это были философские вопросы, на которые не существовало простых ответов. И Александр, проживший на свете больше двухсот лет, все еще искал эти ответы. Возможно, в этом и заключался секрет долгой жизни — никогда не переставать задавать вопросы.

Он повернулся и пошел обратно по тропе, ведущей от бухты к дороге. Дождь усилился, превратившись в сплошную стену воды, но Александр не обращал на него внимания. Его разум был занят другим. Он думал о том, что сила подчинения, которой он обладал, могла бы стать инструментом для гораздо более важных вещей, чем охота на Флористку или соблазнение случайных женщин. Он мог бы изменить ход истории. Он мог бы подчинить себе президентов, генералов, финансовых воротил. Он мог бы остановить войны, предотвратить катастрофы, перенаправить человечество на другой путь. Но он не делал этого. Почему?