Сергей Патрушев – Вампир и ведьма. Роза и Ромашка (страница 7)

Потому что это скучно, услышал он в голове свой собственный ответ, данный когда-то Изабелле. Но это была лишь половина правды. Полная правда была сложнее. Он боялся. Боялся, что, начав перекраивать мир по своему усмотрению, он не сможет остановиться. Что благие намерения приведут к тирании. Что он станет тем, с кем борется. Вечная дилемма власти: можно ли прикоснуться к грязи и не испачкаться?

Когда он добрался до виллы, дождь уже кончился. Небо прояснилось, и над джунглями встала радуга — яркая, двойная, перекинувшаяся аркой от храма на холме до океана. Стикс встретил его у ворот, виляя хвостом и обнюхивая мокрые брюки. Изабелла сидела в том же павильоне, где он оставил её утром. Перед ней стояла чаша с водой, но теперь в ней плавали лепестки франжипани, а сама вода светилась мягким, перламутровым светом.

— Ты промок, — заметила она, не открывая глаз.

— Я думал, — ответил он просто.

— О чем?

— О том, что мы с Флористкой похожи больше, чем мне хотелось бы признавать.

Изабелла открыла глаза и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Это хорошо, — сказала она наконец.

— Хорошо? — он удивленно поднял бровь.

— Да. Осознание того, что ты можешь стать монстром, — это единственное, что удерживает тебя от превращения в него. Флористка не сомневается в своей правоте. Она убеждена, что дарит женщинам счастье. Её зло коренится в отсутствии рефлексии. А ты сомневаешься. Сомнение — это начало мудрости.

Александр подошел к ней и сел рядом, прямо на пол, не заботясь о том, что его мокрая одежда пачкает дорогой шелк подушек.

— Ты так и не ответила на её обвинение, — сказал он. — В письме. Она спросила, имеем ли мы право решать за других. Ты сказала ей что-то?

— Нет, — ответила Изабелла, и её губы тронула легкая улыбка. — Я не обязана отвечать на вопросы врага. Но тебе я отвечу.

Она сделала паузу, подбирая слова.

— Представь, что ты видишь человека, который тонет. Он не кричит, не зовет на помощь. Возможно, он даже не осознает, что тонет. Возможно, вода кажется ему теплой и ласковой, а круги перед глазами — красивым калейдоскопом. Ты пройдешь мимо? Потому что он не просил о спасении? Потому что он, возможно, счастлив в своей гибели?

Александр молчал. Она продолжила.

— Артини не просила нас о помощи. Но она и не могла попросить. У неё не было для этого ни свободы воли, ни голоса. Роза думала за неё. Роза говорила за неё. Спрашивать разрешения у порабощенного — это лицемерие. Ты же не спрашиваешь у заложника, хочет ли он, чтобы его освободили, пока к его виску приставлен пистолет.

— Но что, если заложник полюбил своего похитителя? — возразил Александр, вспоминая классический стокгольмский синдром. — Что, если он действительно счастлив в плену?

— Счастье в плену — это не счастье, — твердо сказала Изабелла. — Это адаптация. Это механизм выживания. Мозг учится находить удовольствие в несвободе, потому что свобода для него недоступна и, следовательно, мучительна. Но если ты откроешь клетку и покажешь, что за её пределами есть мир, — да, первым чувством будет ужас. Агорафобия. Желание вернуться в привычную тесноту. Но за ужасом последует нечто иное. Любопытство. А за любопытством — радость.

Она протянула руку и коснулась мокрой щеки Александра.

— Флористка называет свою работу «даром». Она говорит, что дает женщинам то, чего они хотят. Но она дает им суррогат. Вместо любви — одержимость. Вместо партнера — хозяина. Вместо развития — застывание в вечной роли жертвы. А мы даем шанс на настоящее. Да, трудное. Да, болезненное. Но настоящее. В этом разница между нами и ею.

Александр взял её руку и поцеловал ладонь.

— Ты стала бы спасать меня? — спросил он тихо. — Если бы я был на месте Артини? Если бы какая-то колдунья посадила розу в мой разум и я бы думал, что счастлив?

— Я бы не стала тебя спасать, — ответила Изабелла, и в её глазах заплясали те самые янтарные искры, которые он так любил. — Я бы просто сожгла весь сад дотла. И колдунью вместе с ним.

Он рассмеялся. Смех получился искренним, глубоким, идущим откуда-то изнутри. И на мгновение тяжесть, давившая на его плечи последние дни, стала легче.

— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — У нас есть три дня, а я еще не начинал охоту на заказчика. Хватит философствовать. Пора действовать.

— Иди, — кивнула она. — А я продолжу работу с Артини. Она сейчас в самой темной точке. Ей нужно увидеть свет в конце туннеля. Хотя бы маленький огонек.

Александр ушел переодеваться. Через час он будет в Джакарте, в частном клубе, куда допускают только тех, чье состояние измеряется минимум девятью нулями. Он будет играть роль эксцентричного европейского аристократа, ищущего эксклюзивных удовольствий. Он будет слушать, наблюдать и задавать вопросы. А его аура, тонко настроенная на частоту доверия и расположения, будет делать всю грязную работу за него.

Изабелла осталась в павильоне. Она опустила пальцы в светящуюся воду и начала тихо напевать колыбельную на языке, которого не существовало ни в одной лингвистической классификации. Её голос скользил сквозь пространство, проникал в сны Артини и начинал плести там новый узор — узор исцеления. Это была долгая, кропотливая работа, похожая на реставрацию древней фрески. Нельзя было просто замазать пустоту. Нужно было по крупицам восстановить утраченные фрагменты личности девушки. Её детские воспоминания, её мечты до встречи с Розой, её связи с семьей и предками, её исконную, не искаженную магией суть.

Это была работа, которую никто не увидит и за которую никто не скажет спасибо. Но именно в такие моменты Изабелла чувствовала себя наиболее живой. Не тогда, когда она наказывала врагов или ткала сложные интриги. А тогда, когда она тихо, незаметно, как садовник, поливающий увядший цветок, помогала человеческой душе расправить лепестки и повернуться к свету.

Глава 6

Ни Лух Артини не спала уже вторые сутки. Она лежала на своей циновке, смотрела в потолок, по которому от протечек в крыше расползлись причудливые желтые разводы, и пыталась понять, кто она теперь. Роза умерла. Это она знала точно — так же точно, как знала, что у неё есть две руки и два глаза. Она чувствовала пустоту в груди, там, где раньше пульсировал алый цветок. Пустота эта была странной: она болела, как болит вырванный зуб, но вместе с болью пришло и нечто новое, забытое. Тишина. В её голове больше не звучал непрекращающийся шепот. Никто не говорил ей, чего она хочет. Никто не диктовал ей мечты. И от этой тишины было страшно, как бывает страшно человеку, который всю жизнь прожил у водопада и вдруг оказался в пустыне.

Она села, подтянула колени к груди и обхватила их руками. В углу комнаты мерцал масляный светильник, отбрасывая на стены пляшущие тени. Алтарь с подношениями — рисом, цветами, благовониями — стоял нетронутым уже два дня. Артини не могла заставить себя молиться. Боги казались ей далекими и равнодушными, а духи предков, которым она привыкла делать подношения каждое утро, молчали. Или, может быть, это она оглохла? Может быть, Роза, умирая, повредила что-то в её душе, и теперь она навсегда останется пустой, как выпотрошенная рыба?

Она не заметила, как начала плакать. Слезы текли беззвучно, без рыданий, просто две дорожки на смуглых щеках. Она оплакивала не мужчину без лица — сейчас, в трезвом уме, она даже не могла вспомнить его черты. Она оплакивала себя. Ту глупую, наивную Артини, которая поверила, что счастье придет к ней в виде красивого господина, который заберет её из этой бедной комнатушки, из этой деревни, из этой жизни, где каждый день похож на предыдущий, как зерна риса в колосе.

На рассвете она наконец поднялась. Ноги держали нетвердо, голова кружилась от голода — она почти не ела все это время. Артини подошла к маленькому осколку зеркала, приклеенному к стене у двери, и посмотрела на себя. Из зеркала на неё глянула незнакомка. Красивая, да, но какая-то блеклая, словно выцветшая фотография. Глаза, в которых раньше горел лихорадочный огонь одержимости, теперь были тусклыми, как пепел. Волосы, черные и густые, сбились в колтуны. Она попыталась пригладить их рукой, но пальцы запутались в прядях. Тогда она просто собрала их в небрежный пучок и заколола деревянной шпилькой, которую когда-то подарила мать.

Мать. При мысли о матери в груди что-то кольнуло. Артини не была в родительском доме уже несколько месяцев — с тех пор, как Роза начала нашёптывать ей, что родные «не понимают её», «завидуют её счастью», «тянут назад». Она оборвала связи почти со всеми, кто любил её до того, как в её жизнь вошла иллюзия. Теперь, когда иллюзия рассеялась, она осталась одна. Совершенно одна.

Нужно было идти на рынок. В доме не осталось ни риса, ни овощей, ни кокосового масла для светильника. Артини надела чистый саронг, старую, но опрятную блузку, взяла плетеную корзину и вышла на улицу. Солнце ударило в глаза, и она зажмурилась, пошатнувшись. Мир вокруг казался ей слишком ярким, слишком громким, слишком живым для неё, мертвой изнутри. Но ноги сами понесли её по знакомой дороге — мимо храма с потрескавшимися каменными демонами, мимо рисовых полей, где уже работали крестьяне, мимо священного баньяна, на ветвях которого развевались черно-белые ткани.

Рынок в Кандидасе был невелик: несколько деревянных прилавков, крытых пальмовыми листьями, где продавали фрукты, овощи, специи и свежую рыбу, пойманную на рассвете. Воздух здесь был густым от запахов — сладкий аромат манго смешивался с резким духом сушеной рыбы, дым благовоний из соседнего храма переплетался с запахом пота и земли. Курицы кудахтали в плетеных клетках, торговки громко перекрикивались, обсуждая последние новости и цены.