Сергей Патрушев – Трещины в золоте (страница 3)

Там, на холмах, выстраивался Первый Легион Короны. Тысяча закованных в сталь солдат. Солнце блестело на их шлемах, на наконечниках копий, на штандартах. Они казались себе несокрушимыми.

Дракон наклонил голову. Его белое Око с вертикальным зрачком посмотрело на сталь, на людей, на их жалкую суету. В этом взгляде не было ярости. Там была бесконечная, космическая скука.

Он снова выдохнул.

На этот раз досталось не земле. Досталось небу. Столб прозрачного огня ударил в центр Легиона.

Джек сделал паузу, щелкнув вожжами. Мышка всхрапнула, словно тоже видела перед собой эту картину.

— Знаешь, что самое страшное в магии драконов? — спросил Джек, не глядя на Анастасию. Та сидела, вцепившись в его рукав, побледневшая, с приоткрытым ртом. — Не то, что она убивает. А то, что она делает с памятью.

Первый Легион не сгорел. Они просто… перестали быть. Их доспехи осыпались на землю горсткой рыжей пыли. Их кости превратились в мел. Знамена истлели, не успев коснуться травы. Там, где секунду назад стояла железная стена людей, теперь была лишь идеально круглая, гладкая, стеклянная воронка. Зеркальная.

Дракон обвел взглядом горизонт. Удовлетворенно — если монстр может быть удовлетворен — кивнул своей бронированной головой. И начал заваливаться на бок.

Он был стар. Древнее самих гор. Выплеск такой силы отнял у него остатки жизни. Он рухнул в ущелье, которое сам же и создал своим рождением. Земля содрогнулась так, что реки потекли вспять.

Каэль, оглушенный, обгоревший лишь по краям одежды, подполз к краю стеклянной воронки. Он заглянул в нее. На идеально гладком дне, среди оплавленного песка, лежал один-единственный предмет. Медный свисток, который носил на шее капитан Легиона. Он был цел. Ни царапины.

Каэль взял его. Металл был ледяным.

А потом дракон заплакал.

Из его глаз, размером с небольшие озера, потекла не вода. Тек расплавленный свинец его магии. Слезы падали на камни каньона и не гасли. Они прожигали гранит насквозь, уходя вглубь, к самому сердцу мира.

С тех пор прошло триста лет. Дракон спит там, на дне, и его горячее дыхание согревает каньон. А слезы… Слезы до сих пор сочатся из-под его век. Местные называют их «мертвой водой». Если капля такой слезы попадет на кожу — плоть не сгорит. Она просто перестанет чувствовать боль. А потом перестанет чувствовать что-либо вообще. Человек остается живым, ходит, ест, говорит, но глаза его становятся пустыми, как у дохлой рыбы. Идеальный раб. Идеальный солдат.

— Вот почему его называют Плачущим, — закончил Джек. — Не от тоски по небу, девочка. А потому что его горе отравляет землю.

Анастасия молчала долго. Колеса повозки мерно месили грязь. Ветер усилился, неся с собой первые, тяжелые капли дождя. — Это правда? — наконец прошептала она. — То, что в каньоне находят стеклянные цветы?

Джек хмыкнул. — Стеклянные цветы — это байка для дураков, чтобы продавать втридорога куски обычного кварца. А вот «мертвая вода» — правда. Я сам видел караван, который вез бочонки с ней на юг. Говорят, из нее делают яд для королей. Пара капель в вино — и монарх умирает через месяц в страшных муках, а лекари только разводят руками. Красивая смерть для красивой легенды, не находишь?

— Зачем вы мне это рассказали? — спросила она, кутаясь в свой легкий плащ. Дождь начал набирать силу, барабаня по натянутому над козлами брезенту.

Джек неопределенно пожал плечами, чувствуя ее тепло сквозь собственную куртку. — Скучно ехать молча. К тому же, ты сама напросилась. Теперь ты знаешь: если мы свернем к Змеиному каньону, нас не ждет встреча с благородным чудовищем. Нас ждет смерть, от которой нет спасения. Так что молись, чтобы твой лорд Эдгар оказался просто старым вонючкой, а не жрецом, ищущим источник «мертвой воды» для своих ритуалов.

Анастасия вздрогнула, но ничего не ответила. Она смотрела на серую пелену дождя, скрывшую горизонт.

Дорога становилась все хуже. Колеса вязли. Мышка тяжело дышала, пар вырывался из ее ноздрей густыми белыми облаками. — Дальше будет топь, — сказал Джек. — Скоро придется сворачивать на старую гать. Там трясина по колено. Если повезет, к ночи выберемся на сухой пригорок. Там есть охотничья заимка. Переждем ливень.

— А если не повезет? — тихо спросила Анастасия.

— Если не повезет, — Джек впервые за утро позволил себе улыбнуться, и улыбка эта была хищной, лишенной всякого тепла, — ты узнаешь, каково это — тонуть в грязи, когда над головой воет дракон, который спит в трех днях пути отсюда. Пристегнись к раме, госпожа казначейская дочь. Начинается настоящая дорога.

Он щелкнул вожжами, и Мышка, всхрапнув, шагнула в густеющую, чавкающую неизвестность. Дождь припустил вовсю, смывая следы Гримвуда с колес повозки, полной историй, запахов и двух беглецов, один из которых искал золото, а другая — смысл.

Впереди, сквозь стену воды, едва угадывались очертания гнилых бревен старой гати. Джек глубоко вдохнул влажный, пахнущий прелой листвой и озоном воздух. Он чувствовал тепло прижавшейся к нему девушки, тяжесть своего товара за спиной и привычную, успокаивающую тяжесть короткого клинка на поясе.

Путешествие начиналось именно так, как он любил — с хорошей истории, скверной погоды и ощущения, что за следующим поворотом может ждать что угодно. И Джек Торговец, подмигнув невидимому в дожде горизонту, направил повозку прямо в сердце надвигающейся бури.

Глава 2. Дорога в Валдорию

Охотничья заимка, о которой говорил Джек, оказалась гнилым срубом, вросшим в склон холма по самую крышу. Дождь к ночи превратился в настоящий потоп. Вода не просто лилась с неба — она стояла стеной, превращая тракт в бурную реку из грязи, палой листвы и дохлых мышей. Мышка, выбиваясь из сил, едва вытянула повозку на сухой пригорок, где фундамент сруба давал хоть какую-то опору.

Джек спрыгнул в ледяную жижу, провалившись по колено. Сапоги, пропитанные дорогим воском, сдались перед валдорийской грязью за первые десять минут. — Вылезай, — крикнул он, перекрывая шум ливня и откидывая мокрый полог повозки. — И вещи бери. Если оставишь хоть одну тряпку внутри, к утру она покроется черной плесенью, которая съест дерево.

Анастасия выбралась наружу, словно неоперившийся птенец. Ее дорожное платье, казавшееся практичным в сухой брусчатке Гримвуда, сейчас выглядело насмешкой. Темно-зеленый ворс потемнел от воды, став почти черным, подол облепили комья глины. Она дрожала, но не от холода — от первобытного, детского восторга перед разбушевавшейся стихией. — Мы умрем? — прокричала она, пытаясь перекрыть вой ветра. — Только если ты будешь стоять столбом! — рявкнул Джек. — За мной, быстро!

Он подтолкнул ее к низкому дверному проему заимки. Внутри пахло сыростью, застарелым дымом и мышами. Сквозь щели в рассохшихся бревнах сочилась вода, собираясь в черные лужи на утоптанном земляном полу. Но крыша держалась.

Джек сбросил с плеч промокший насквозь плащ. Под ним обнаружилась кожаная безрукавка, надетая поверх плотной льняной рубахи. Он двигался с экономной, хищной грацией человека, для которого непогода — лишь досадная помеха в расчетах. — Дрова в углу, — бросил он. — Сухие, я всегда оставляю запас. Разводи огонь. Если дым пойдет в глаза, а не в дыру в крыше — скажешь.

Сам он занялся Мышкой. Вывел ее из-под импровизированного навеса повозки, растер пучком соломы, накрыл собственной запасной попоной. Лошадь всхрапывала, выпуская клубы пара, и благодарно тыкалась мордой ему в плечо. — Ешь, старая, — Джек протянул ей торбу с овсом. — Завтра у тебя будет день отдыха. Зато ноги останутся целы.

Анастасия, следуя его указаниям, возилась с огнивом. Руки, привыкшие к тонким иглам для вышивания и перелистыванию пергаментов в библиотеке отца, плохо слушались. Кремень выскальзывал, искры летели мимо трута. — Да не так, — не выдержал Джек через десять минут ее бесплодных попыток. Он подошел, отодвинул ее плечом. — Бей от себя, а не на себя. И держи крепче. Ты боишься искр больше, чем того, что мы замерзнем насмерть.

Сухой мох, который он подложил, занялся с первой же искры. Анастасия смотрела на это маленькое оранжевое чудо так, словно Джек вызвал демона из преисподней. — Я никогда… — начала она. — Знаю, — отрезал Джек, подкладывая тонкие веточки. — Ты никогда не разводила костер, не спала на земле и не видела, как убивают человека. Это написано у тебя на лбу крупными буквами, госпожа беглянка.

Огонь разгорелся, потрескивая и пожирая сырую тьму. Он не давал много тепла — большая часть уходила в прореху кровли — но света было достаточно, чтобы разогнать тени по углам. Джек достал из специального водонепроницаемого ящика в повозке сверток с вяленой олениной и черствые хлебцы. Еда была жесткой, как подошва, но питательной. — Держи, — он протянул Анастасии кусок мяса. — Грызи. Это заменит тебе ужин и завтрак.

Девушка приняла еду двумя руками. Она не стала жеманиться, как ожидал Джек. Вцепилась зубами в жесткую полоску и начала рвать ее с неожиданным, почти волчьим аппетитом. Голод, который она сдерживала весь день, прорвался наружу. — Вкусно, — прошамкала она с набитым ртом. — Конечно, — усмехнулся Джек, жуя свой кусок. — Три месяца в соли и год в дыму. Деликатес.

Они сидели на полу, привалившись спинами к разным стенам, разделенные пляшущим огнем. Джек достал свою флягу. В этот раз там плескалось не травяное пойло, а крепкая можжевеловая настойка, купленная у контрабандистов на границе. — Глотни, — он протянул флягу. — Только один. Иначе тебя развезет, и ты начнешь петь. А мой слух этого не переживет.