Сергей Патрушев – Трещины в золоте (страница 1)
Сергей Патрушев
Трещины в золоте
Глава 1. Повозка, полная историй
Солнце еще не успело высушить ночную росу на булыжниках рыночной площади, а Джек уже третий час воевал со своей повозкой. Это было не транспортное средство, а передвижной музей его жизни, собранный из досок мореного дуба, потертой кожи и сотен латунных блях, которые тускло поблескивали в сером утреннем свете. Каждая царапина на ее бортах имела имя. Каждая вмятина на окованном железом днище — историю.
Джек был торговцем. Не тем крикливым зазывалой, что хватает прохожих за рукава, втюхивая поддельные амулеты от сглаза, и не тем угрюмым перекупщиком, что считает медяки в грязной лавке. Джек был из тех, чьи товары говорят сами за себя. Его повозка пахла не пылью и навозом, а дальними странами. Пахла йеменским ладаном, терпкой корицей с Цейлона, сухим вереском с северных пустошей, горьким миндалем из южных долин и едва уловимым, сладковатым ароматом черного дерева.
Сейчас этот передвижной ковчег был загружен лишь на две трети, и это раздражало Джека до скрипа зубов. — Нет, не сюда, — бормотал он, обращаясь к молодому помощнику, который пыхтел, пытаясь затолкать тяжелый дубовый сундук с пряностями. — Ты центр тяжести смещаешь. Если на первом же ухабе этот сундук пойдет гулять, он проломит борт и рассыплет черный перец на милю вокруг. Птицы чихать будут до самого Перешейка.
Помощник, красный от натуги, послушно отступил. Джек сам взялся за дело. Его руки, хоть и ухоженные — торговец не может позволить себе мозоли, которые пугают клиентов, — обладали силой кузнеца. Он уперся плечом, крякнул, и сундук с глухим, солидным стуком встал точно в паз, зафиксированный тяжелой дубовой распоркой. — Вот так, — удовлетворенно выдохнул Джек, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Теперь шкуры.
Сверху, на тюки с шерстью и рулоны мягчайшего соболиного меха, легли связки сушеных трав, закупленных у старой травницы на окраине. Джек лично проверял каждую вязку. Пижма, зверобой, полынь. Запахи родного края, которые он вез на север, где за пучок полыни, правильно собранной в полнолуние, давали цену годовалого теленка.
Его родной город, Гримвуд, просыпался. Со стороны пекарни потянуло свежим хлебом, перекрыв на мгновение пряную симфонию повозки. Зазвенел колокол на башне магистрата, отбивая пятый час. Пора было трогаться. До Перекрестка Семи Ветров — места, где сходились торговые пути на север, восток и в пустоши — было два дня пути по разбитой, раскисшей от недавних дождей дороге.
Джек похлопал по шее свою старую кобылу Мышку. Та лишь лениво махнула хвостом, отгоняя муху. Она была такой же частью повозки, как и колеса. Серая, неприметная, с глубокими, всезнающими глазами. Джек купил ее жеребенком пятнадцать лет назад и с тех пор ни разу не менял. — Ну что, старая, — пробормотал он, поправляя упряжь. — Последний мешок муки в ноги, и молимся, чтобы мост через Гнилой ручей не смыло.
Он уже занес ногу на ступеньку, чтобы забраться на козлы, когда периферийное зрение уловило движение. Не суетливое, не деловое. Что-то чужеродное в ритме этого утра.
Она бежала со стороны жилых кварталов, и цокот ее кожаных сапожков по мокрому булыжнику выбивался из общей симфонии рынка. Джек замер, разглядывая ее.
Девушка. Лет двадцати пяти, не больше. Одета она была не по-местному. В Гримвуде носили плотные суконные платья, темные, практичные, под которые для тепла поддевали по три нижних юбки. На ней же было легкое дорожное платье из темно-зеленой шерсти, скроенное так, чтобы не стеснять шага. Под ним виднелись штаны из мягкой кожи, заправленные в невысокие сапоги. Никаких корсетов, сдавливающих ребра в тиски, никаких кружев, в которых застревает городская копоть. Ее волосы, цвета выдержанного гречишного меда, были туго стянуты на затылке простой кожаной лентой, но несколько влажных прядей выбились и прилипли к раскрасневшейся от бега шее.
Но не одежда заставила Джека опустить занесенную на ступеньку ногу. Ее глаза. Огромные, цвета старого, выдержанного виски, они горели таким отчаянным, почти болезненным голодом, что Джеку на мгновение стало не по себе. Это был взгляд человека, который слишком долго смотрел на одну и ту же стену и вдруг осознал, что за ней есть целый мир.
Она остановилась в паре шагов от повозки, тяжело дыша. Высокая грудь вздымалась под плотной тканью. — Вы Джек? — выпалила она. — Джек Торговец?
Джек медленно кивнул. За тридцать лет жизни и десять лет странствий он привык к разным посетителям. Приходили вдовы, желающие купить приворотное зелье. Приходили стражники, ищущие контрабанду. Приходили аристократы, ищущие экзотических птиц. Но такой напор он видел редко. — Допустим, — осторожно ответил он. — А вы, должно быть, заблудились, госпожа? До Перекрестка Семи Ветров пешком — верная смерть. Разбойники, топи, волки. — Я не заблудилась, — она шагнула ближе, и Джек уловил запах озона, мокрой шерсти и чего-то неуловимо цветочного. — Я вас ждала. Я видела, как вы разгружались вчера у «Пьяного сома». Я знаю, что вы выезжаете на рассвете.
Джек скрестил руки на груди. Его повозка была его крепостью. Его личным пространством. Он не любил попутчиков. Они болтали, задавали глупые вопросы, воняли страхом или чесноком, а главное — нарушали идеальный баланс груза. — Мои соболезнования вашему зрению, — сухо сказал он. — Но мест нет. Даже если бы вы предложили мне золото короны. Повозка забита под завязку. Центр тяжести рассчитан до унции. Одно лишнее движение — и мы перевернемся на первом же повороте.
— Я ничего не вешу, — быстро, почти умоляюще проговорила она. — Я буду сидеть тише мыши. Я могу спать на мешках с мукой. Я могу помогать править. Я умею кипятить воду на ходу и перевязывать раны. Я не буду обузой, клянусь!
Она смотрела на него снизу вверх, и в ее взгляде плескалось отчаяние пойманной птицы. Джек перевел глаза на ее руки. Пальцы длинные, нервные, с въевшейся под ногти дорожной грязью, но ладони не стерты в кровь. Она не крестьянка, бежавшая от тяжелой доли. — Куда вам? — спросил он, уже зная, что пожалеет об этом. — Куда угодно, — выдохнула она. — На север. К горам. К пустошам. Лишь бы подальше от этих стен. Мой отец… он договорился о моем браке. С лордом Эдгаром. Ему шестьдесят, у него нет трех передних зубов, и он пахнет тухлой рыбой и камфорой. Свадьба через три дня. Если я вернусь, меня запрут в башне до самой церемонии. Я не хочу быть племенной кобылой, Джек. Я хочу увидеть, как цветет вереск на северных пустошах. Я хочу услышать, как поют камни в Змеином каньоне. Я читала… я столько читала.
Джек тяжело вздохнул. Классика. Романтическая дурочка, начитавшаяся баллад. Через два дня пути она насквозь продрогнет, ее сапоги развалятся, а от запаха тухлой рыбы лорда Эдгара она будет мечтать, как о манне небесной, потому что запах ее собственных немытых ног в замкнутом пространстве повозки станет куда более суровым испытанием для ее тонкого обоняния.
— Разворачивайся, — отрезал он. — До церемонии еще три дня. Успеешь надышаться свободой на заднем дворе. — Нет! — она вдруг вцепилась в его рукав. Хватка у нее оказалась на удивление крепкой. — Пожалуйста. Хотя бы до Перекрестка. Оттуда идет тракт на Северные Ворота. Я сойду там. Я заплачу! — Мне не нужны твои деньги, — он стряхнул ее руку. — Мне нужно выехать, пока стража у Восточных ворот не начала проверять подорожные. А они начнут, как только услышат, что из города сбежала дочь городского казначея.
Она побледнела. Слово «казначей» она не стала отрицать. — Они не будут искать меня за воротами, если мы уже будем в пути, — зашептала она. — Они решат, что я прячусь в городе, у теток. Джек, умоляю. Я буду вашей тенью. Вы даже не заметите, что я есть.
Мышка перестала жевать сено и фыркнула, словно соглашаясь с последним утверждением.
Джек посмотрел на небо. Тучи сгущались, предвещая затяжной, мерзкий дождь. Смотреть на дорогу в одиночку двое суток — испытание для глаз и нервов. Смотреть на нее, зная, что на козлах сидит заплаканная девица, которая впервые в жизни видит грязь глубже подошвы, — испытание для печени.
Но в ее глазах было что-то еще. Не только страх перед лордом Эдгаром. Там была та самая бездна, которая когда-то, двадцать лет назад, вытолкнула самого Джека из такого же душного, предсказуемого мирка. Он помнил это чувство — когда стены комнаты начинают физически давить на грудь.
— До Перекрестка, — медленно, чеканя каждое слово, произнес он. — И ни милей дальше. Там трактир «Сломанное колесо». Я оставлю тебя там. Если к вечеру второго дня ты не передумаешь и не попросишься обратно к папочке — твои проблемы. Если тебя найдут люди твоего отца и поволокут домой, я скажу, что высадил тебя еще у Гнилого ручья. Если ты начнешь ныть, что тебе жестко, холодно или скучно, я выкину тебя подыхать в первой же канаве. Это понятно?
Она не ответила. Она просто смотрела на него, и по ее щеке, оставляя светлую дорожку на грязноватой коже, скатилась одна-единственная слеза. А потом она улыбнулась. Такой светлой, обезоруживающей улыбкой, что Джек почувствовал себя старым, ворчливым медведем, который только что согласился отдать мед самым глупым пчелам в лесу.
— Понятно, — тихо сказала она. — Спасибо. Меня зовут Анастасия. — Мне плевать, — буркнул Джек, хотя имя ей удивительно шло. — Залезай. Быстро. И ложись на пол за козлами. Если кто-то из стражи заглянет в повозку, ты — мой новый походный сундучок. Поняла?