Сергей Патрушев – Скуф и милфа. Эклер на двоих (страница 3)

— Иди, — сказала она.

— Куда? — не понял Антон, хотя уже догадывался, и догадка ему категорически не нравилась.

— На танцпол. Участвуй в конкурсе.

— Юль, ты перепила шампанского? Я? Туда? — он попытался сделать шаг назад, но колонна преградила путь к отступлению. — Я двигаюсь как стиральная машина в режиме отжима. Ты видела меня утром, когда я пытаюсь надеть носки стоя — я чуть не упал в шкаф. Какой танцевальный батл?!

— Антон, — она взяла его за руку и посмотрела тем самым взглядом, против которого у него не было никакой защиты, — мне тридцать девять лет. Я полжизни проработала в этом мире, где все такие правильные, такие идеальные, такие ужасно скучные. Я устала от мужчин, которые бояться выглядеть глупо. А ты — не боишься. И именно поэтому я хочу, чтобы ты сейчас вышел туда и станцевал так, как танцуешь дома, когда думаешь, что я не вижу. — Она сделала паузу, и в её глазах зажглись бесенята. — Давай, скуф-аристократ. Покажи им всем, что такое настоящее искусство.

Антон открыл рот, чтобы возразить, но понял, что слов нет. Она знала про его домашние танцы. Те самые, когда он в наушниках жарил яичницу и изображал рок-звезду, используя лопатку как гитару. Он думал, что Юлия в это время в душе. Оказалось, что нет. Оказалось, она подсматривала. Предательство. Заговор. Но в её глазах было столько азарта и какой-то неожиданной нежности, что Антон вдруг понял: он пойдёт. И будь что будет.

Он вышел на танцпол. Вышел один, под прицелом десятков любопытных глаз. Соперник — тот самый челюсть-из-мыльной-оперы — окинул его снисходительным взглядом и начал выдавать каскад движений, явно отработанных перед зеркалом: повороты, поддержки с воображаемой партнёршей, латинские па, которые смотрелись бы органично на конкурсе бальных танцев, а здесь выглядели немного как заявка на Оскар в категории «чрезмерная драма». Ему вежливо похлопали. Затем настала очередь Антона.

Он глубоко вздохнул. В голове пронеслась мысль: «Ну, в конце концов, я пережил падение эклера, пережил сборку шкафа ИКЕА, переживу и это». Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл, то увидел только Юлию в дальнем конце зала. Она подняла бокал и одними губами прошептала: «Давай».

И тут Антона понесло.

Он начал с того, что снял пиджак и картинно отбросил его в сторону, метя в колонну, но промахнувшись и случайно уронив его на голову сидящему неподалёку скрипачу. Скрипач вздрогнул, пиджак сполз на пол, и оркестр на мгновение сбился, но тут же заиграл что-то ещё более зажигательное, будто подыгрывая разворачивающемуся безумию. Антон, оставшись в брюках, рубашке и сбившейся набок бабочке, начал двигаться. Это была гремучая смесь из всего, что он когда-либо видел в фильмах, и того, что его тело помнило смутно, на уровне рефлексов. Он вспомнил «лунную походку» — вернее, её жалкое подобие, при котором он не столько скользил назад, сколько просто пятился, загребая ногами паркет, как бык перед корридой. Он попытался изобразить волну телом, но волна дошла только до живота, застряла там, и получилось нечто, похожее на человека, который пытается проглотить арбуз и передумал на полпути. Затем последовал робот — но такого робота, подумала Юлия, отправили бы на свалку ещё в девяностых, потому что он двигался рывками и, кажется, вот-вот развалится на запчасти.

Но самое главное — Антон делал это с абсолютно серьёзным лицом. Он танцевал так, будто это был самый важный танец в его жизни, будто он находился не на корпоративе, а на сцене Большого театра. Он добавил туда пару па из народных танцев, которые помнил со школьных уроков физкультуры, немного шаффла, который выглядел как борьба с невидимыми кроссовками, и завершил выступление движением, которое сам назвал «вертолёт лопатой» — он просто начал вращать воображаемую лопату над головой, притопывая ногами в такт музыке.

Зал замер. На одну бесконечную секунду повисла тишина, и Антон уже приготовился к тому, что его сейчас выведут под белые рученьки и навсегда занесут в чёрный список всех мероприятий с живым оркестром. Даже бабочка, и та сползла окончательно, повиснув жалкой тряпочкой где-то под ухом.

И тут раздался смех. Громкий, искренний, заливистый смех. Это смеялась Юлия. Она хохотала так, как не смеялась уже много лет — держась за живот, вытирая выступающие слёзы, забыв про макияж, про статус, про коллег, про всё на свете. Она смеялась, и этот смех оказался заразительным, как весёлый вирус. Сначала заулыбался скрипач, потирающий голову после встречи с пиджаком. Потом прыснула дама в жемчугах, которая минуту назад выглядела так, будто у неё во рту был уксус. Потом захохотал бармен, потом управляющий партнёр, который только что обсуждал враждебные поглощения. Через десять секунд смеялся весь зал, и это был не обидный, не насмешливый смех — это был смех облегчения, смех людей, которые устали быть серьёзными и наконец-то увидели что-то настоящее, живое, нелепое и от этого прекрасное.

Ведущий вытер пот со лба и объявил в микрофон, давясь от хохота: «Дамы и господа! Победитель очевиден! Сертификат на ужин и звание короля танцпола получает... мужчина, который только что изобрёл новый жанр!». Антон, тяжело дыша и вытирая лоб рукавом рубашки, подошёл за призом. Юлия, всё ещё всхлипывая от смеха, встретила его на полпути и просто упала в его объятия, даже не думая о том, что её платье мнётся.

— Ты... ты... — она пыталась отдышаться, — ты танцевал как скуф, которого подключили к розетке в двести двадцать вольт! «Вертолёт лопатой»? Серьёзно?! Где ты это взял?!

— Это эксклюзивная хореография, — ответил Антон с достоинством, поправляя бабочку, которая теперь напоминала не бабочку, а сдавшегося мотылька. — Запатентую и уйду на пенсию. Буду обучать молодых скуфов искусству выражения себя через абсурд.

— Ты невозможный человек, — прошептала Юлия, уткнувшись носом в его плечо, и в её голосе было столько любви, что Антон на мгновение перестал дышать. — Ты выставил себя клоуном перед самыми влиятельными людьми города. И знаешь что? Именно сейчас я поняла окончательно. Я тебя люблю. Люблю так, как никогда никого не любила. Потому что ты единственный, с кем я могу смеяться.

Антон смотрел на её сияющее лицо, на размазавшуюся от слёз тушь, на прилипшую ко лбу прядку волос, и чувствовал, как сердце делает кульбит где-то в районе горла. Он понял это ещё в «Убежище», когда делил с ней эклер. Он понял это, когда она смеялась над его горе-ужином. Он понял это, когда она сражалась со шкафом ИКЕА, сидя на полу с отверткой в зубах. Но сейчас он наконец-то мог сказать это вслух.

— И я тебя люблю, — сказал он просто. — Смокинг жмёт, бабочка душит, скрипач меня, кажется, хочет убить, но ты — лучшее, что случилось с этим скуфом со времён изобретения доставки пиццы.

Граф, узнав позже об этом вечере от Юлии (которая пересказывала историю всем, включая кота, уже в четвёртый раз), флегматично вылизал лапу и зевнул. Он, кажется, был единственным, кто не удивился. Он всегда подозревал, что у этого двуногого с залысинами есть скрытый талант к идиотизму. И именно за это Граф, пожалуй, начинал его уважать.

Глава 3. Рэп-баттл скуфа ради милфы

Прошел месяц после того самого корпоратива. История о «вертолёте лопатой» стала в юридической фирме Юлии чем-то вроде городской легенды: младшие партнёры пересказывали её стажёрам, стажёры пересылали друг другу короткое видео, чудом снятое барменом, а управляющий партнёр, тот самый лысый господин, при встрече с Юлией в коридоре однажды вдруг изобразил нечто, отдалённо напоминающее то самое па, и сказал: «Передайте вашему молодому человеку, что он открыл нам глаза на то, что такое подлинная корпоративная культура». Антон, узнав об этом, заявил, что теперь может смело вписывать в резюме графу «неформальный тимбилдинг-коуч».

Их отношения расцветали, как самый неожиданный, но прекрасный сад, где рядом с розами вдруг вырос весёлый одуванчик. Юлия, привыкшая планировать каждый час своей жизни, с удивлением обнаружила, что лучшие моменты случаются тогда, когда планов нет: ночной поход в круглосуточный супермаркет за мороженым, закончившийся тем, что они полчаса спорили, какой вкус фисташки более фисташковый; утренняя попытка Антона приготовить панкейки, в результате которой кухня оказалась в муке, а панкейки — похожими на карту незнакомого архипелага; тихие вечера, когда он читал ей вслух какую-нибудь фантастику, а она засыпала у него на плече, потому что его голос действовал на неё лучше любого снотворного.

И вот наступил день рождения Юлии. Тридцать девять плюс один — возраст, который она принимала с гордостью, но без лишнего шума. Антон, однако, считал иначе. Он хотел сделать что-то особенное, что-то такое, что она запомнит навсегда. Беда заключалась в том, что его бюджет был решительно не приспособлен для дорогих подарков, а его таланты лежали, скажем так, в довольно специфических плоскостях. Он умел переустанавливать Windows с закрытыми глазами, он мог починить протекающий кран с помощью изоленты и философского отношения к сантехнике, он виртуозно лепил пельмени кривой, но душевной формы. Но что из этого подарить женщине, у которой есть личный водитель и подписка на закрытые показы мод?