Сергей Патрушев – Скуф и милфа. Эклер на двоих (страница 4)

Ответ пришёл неожиданно, как и всё в их истории. В один из вечеров, когда Юлия задержалась на работе, Антон сидел у неё дома, пытаясь наладить контакт с Графом. Граф, как обычно, игнорировал его существование, но позволял находиться в одной комнате — что уже было прогрессом. Антон, от скуки и желания как-то себя занять, начал вполголоса читать какую-то ерунду, рифмуя всё подряд. Он не замечал этого, но ритм его бормотания постепенно превратился в бит: он отбивал такт ладонью по дивану и нанизывал слова на этот ритм, как шашлык на шампур. Получалось что-то похожее на рэп — неуклюжий, смешной, но рэп. Граф, не отрываясь, следил за ним жёлтыми глазами, и в его взгляде читалось что-то среднее между ужасом и любопытством.

И тут Антона осенило. Он напишет для Юлии стихотворение. Нет, не стихотворение — он зачитает ей рэп. Живой, искренний, от души, рэп, в котором будет вся их история: от падающего эклера до вертолёта лопатой. Это будет одновременно и признание в любви, и поздравление с днём рождения, и, если всё пойдёт хорошо, доказательство того, что скуф-аристократ способен на великие, хоть и немного нелепые поступки.

Весь следующий день Антон провёл в своём импровизированном логове — наушники на голове, листок бумаги, три ручки, потому что две первые он сгрыз от волнения. Он писал, вычёркивал, снова писал, бормотал под нос, пугая кота, который на всякий случай перебрался в другую комнату, но продолжал наблюдать из-за дверного косяка с видом кинокритика на премьере артхауса. Слова ложились коряво, но в этом и была вся суть — Антон не хотел быть гладким и профессиональным. Он хотел быть собой. Рифмы типа «любовь — морковь» он безжалостно вымарал, заменив их на что-то более приличное, хотя строчка про эклер и премьер-министра, честно говоря, вызывала у него сомнения. Но он оставил её — для смелости.

Вечером он приехал к Юлии с букетом её любимых белых пионов, с тортом, который на этот раз купил в проверенной кондитерской (урок с подгоревшим ужином был усвоен), и с листком бумаги, сложенным вчетверо и спрятанным во внутреннем кармане пиджака. Того самого, с розовым пятном от компота, потому что другого у него не было, а Юлия говорила, что этот пиджак — талисман их отношений.

Они сидели на её просторной кухне, той самой, где Граф имел персональное кресло у окна, а кофемашина стоила как половина зарплаты Антона. Юлия задула свечи на торте, загадала желание, и в её глазах отражался мягкий свет подвесных ламп. Она была счастлива — просто и спокойно, без той суеты, которая сопровождала её корпоративные успехи. Антон кашлянул в кулак.

— У меня есть ещё один подарок, — сказал он, чувствуя, как предательски вспотели ладони. — Но он немного… нестандартный. И я должен предупредить: я не профессиональный музыкант, не поэт и даже не уверен, что у меня есть чувство ритма.

— После «вертолёта лопатой» меня сложно чем-то удивить, — улыбнулась Юлия, отпивая чай.

— О, ты недооцениваешь мои способности создавать хаос, — пробормотал Антон и встал из-за стола.

Он отошёл в центр кухни, откашлялся, вытащил из кармана телефон, на котором заранее записал простенький бит — ритмичный, с басами, которые глухо ухали из маленького динамика, создавая атмосферу подпольного рэп-клуба в отдельно взятой кухне. Граф дёрнул ухом и на всякий случай поджал лапы.

— Это будет рэп, — объявил Антон голосом, который пытался звучать уверенно, но пока звучал как человек, объявляющий пожарную тревогу. — Называется «Ода Милфе». Посвящается Юлии. С днём рождения.

Юлия поставила чашку на стол и приготовилась слушать. Она ещё не знала, что её ждёт.

Антон вдохнул. Телефон заиграл бит — простой, качающий. И он начал. Его голос, негромкий, чуть хрипловатый от волнения, но с каждой секундой набирающий силу и ритм, заполнил кухню.

«Эй, послушай историю, как скуф встретил милфу,

Не в клубе, не в баре, а в кафешке в полумраке.

Я кофе свой пил, никого не трогал,

Вдруг вижу — богиня идёт по дороге.

Но эклер её чуть не рухнул на землю,

Я прыгнул, как ниндзя, колено защемило,

Поймал я десерт, а вместе с ним и удачу,

Сказал: "Я за кофе плачу, и это не шутка, я серьёзен, понятно?"»

Юлия ахнула и закрыла рот ладонью. Антон, заметив её реакцию, осмелел. Он начал двигаться в такт биту — неловко, но ритмично, добавляя к тексту жесты. На строчке про колено он схватился за колено. На строчке про кофе — изобразил, что пьёт из воображаемой чашки, и чуть не пролил её на себя.

«Она королева законов и сделок,

Я король перезагрузок и серверных клеток.

Она на шпильках, я в тапках с котами,

Но вместе нам круто, мы цунами!

Шкаф ИКЕА нас пытался сломать,

Но мы его сделали, что тут сказать!

Я стейки сжигал, ты смеялась до слёз,

А кот твой меня презирает всерьёз!»

При упоминании Графа кот издал короткое «мяу», которое прозвучало поразительно вовремя, как будто он подтверждал свою позицию. Юлия захохотала, уже не сдерживаясь. Но Антон не сбавлял темпа. Он почувствовал кураж. Теперь он уже не просто читал — он выступал. Он шагал по кухне, как рэпер по сцене, делал пассы руками, приседал на битах, его лицо выражало целую гамму эмоций, от драматического напряжения до искреннего восторга.

«Потом был бал, смокинг жал, бабочка душила,

Но я танцевал так, что люстра чуть не свалилась!

Вертолёт лопатой — это мой коронный номер,

Твой управляющий партнёр до сих пор, наверно, в коме!

А я просто хотел тебя рассмешить,

Потому что твой смех — это повод жить.

Повод проснуться, повод дышать,

Повод стихи эти написать!»

На этом моменте у Юлии заблестели глаза. Это уже был не просто смех — это был смех сквозь слёзы. Слёзы радости, умиления, любви. Она смотрела на этого нелепого, смешного, искреннего, потрясающего мужчину, который стоял посреди её кухни и читал рэп с такой страстью, будто от этого зависела его жизнь, и понимала, что ничего дороже этого момента у неё никогда не было и не будет.

Антон тем временем вышел на финишную прямую. Он встал прямо перед ней, глядя в глаза, и его голос стал мягче, но ритм — ещё увереннее.

«Так что с днём рождения, моя милфа,

Ты — шедевр, а не просто картинка.

Я скуф, и горжусь этим званием гордо,

Особенно если ты рядом.

Пусть каждый твой день будет слаще эклера,

А стресс — только в прошлом, как старая эра.

Я тебя люблю, я тебя обожаю,

Скуф-аристократ свою музу поздравляет!

Мир! Уважение! Печеньки и чай!

Юля, живи, процветай и скучай...

Нет, не скучай, потому что я тут,

Скуф и милфа — идеальный маршрут!»

Бит стих. В кухне повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением холодильника и мурчанием кота, который, кажется, впервые в жизни мурлыкал в присутствии Антона. Антон стоял, тяжело дыша, пот катился по его вискам, листок с текстом был смят в кулаке, но он смотрел только на неё. Юлия медленно поднялась со стула. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась — широко, открыто, как никогда раньше.

— Ты... — её голос дрожал. — Ты сочинил рэп. Сам. И зачитал его. На моей кухне. С упоминанием эклера. И вертолёта лопатой. И... и кота.

— Граф дал согласие на упоминание, — кивнул Антон, пытаясь отдышаться. — Правда, устное согласие, без подписи, но я думаю, в суде это зачтётся.

Юлия подошла к нему и просто обняла. Крепко, сильно, так, что у Антона чуть не хрустнули рёбра. Он обнял её в ответ, уткнувшись носом в макушку, вдыхая запах её духов.

— Я хочу, чтобы ты знал, — прошептала она куда-то в район его плеча, — за всю мою жизнь мне никто не писал стихов. Никто не танцевал ради меня. Никто не ловил эклеры и не сражался со шкафами. А ты... ты делаешь всё это. Смешно, нелепо, но так... так по-настоящему. Ты — моё чудо. Моё личное, ручное чудо.

— Ручное чудо с залысинами и любовью к пельменям, — уточнил Антон. — Редкий подвид. Занесён в Красную книгу, между прочим. Охраняется государством и лично тобой.

Юлия отстранилась, вытерла слёзы и звонко чмокнула его в лоб.

— Знаешь, что я загадала, когда задувала свечи? — спросила она.

— Чтобы я перестал жечь стейки?

— Нет. Чтобы ты никогда не переставал быть собой. И, кажется, желание уже сбылось.

Граф в этот момент спрыгнул с подоконника, подошёл к Антону и, к величайшему изумлению обоих людей, потёрся о его ногу. Это был акт признания. Официальное посвящение в семью. Антон замер, боясь спугнуть момент, и тихо спросил:

— Это значит, что я теперь принят в клан?

Юлия рассмеялась, и этот смех был лучшей музыкой.