Сергей Патрушев – Река жизни (страница 3)

Вдалеке ухнула сова, ей откликнулась другая, и лес наполнился ночными звуками, которых днем не слышно – шорохами, писками, редкими вскриками. Сергей поежился, но не от холода, а от ощущения, что он здесь не один. Что лес живет своей жизнью, река живет своей, и они, люди, в этой жизни только гости, временные, ненадолго. И от этого почему-то становилось спокойно. Не ты центр вселенной, не твои проблемы самые важные, не твоя смерть самое страшное событие. Ты просто часть большого мира, маленькая часть, и у этой части есть свое место и свое время.

Он все-таки заставил себя встать, собрать удочки, сложить рюкзак. Ноги затекли от долгого сидения, спина ныла, но на душе было легко, как давно уже не бывало. Перед тем как уйти, он обернулся и посмотрел на реку в последний раз. Луна уже поднялась выше, лунная дорожка стала шире, и казалось, что река светится изнутри каким-то своим, потаенным светом. Сергей постоял минуту, потом развернулся и пошел по тропинке в лес, туда, где в темноте угадывалась машина, оставленная на опушке.

Тропинка вилась между сосен, ноги сами находили дорогу, привычные за много лет. Идти было легко, хотя рюкзак тянул плечи. Он думал о том, что завтра утром надо будет съездить на рынок, купить продуктов, потом заехать к теще, она просила помочь с дровами, потом встретить внуков со школы, если дочь попросит. Обычные дела, обычный день. Но сегодняшний вечер останется в нем, останется где-то глубоко, и будет согревать в минуты, когда станет тоскливо и одиноко. Потому что он понял сегодня что-то важное. Не сформулировал, не записал, просто почувствовал кожей, каждой клеточкой – жизнь идет, и она прекрасна. Даже такая, обычная, с ее болячками и проблемами, с невысказанными словами и несделанными делами. Она прекрасна уже тем, что она есть. Тем, что можно сидеть на берегу, смотреть на луну и знать, что где-то там, в городе, спят твои дети и внуки, и ты им еще нужен. Хотя бы иногда. Хотя бы завтра, когда привезешь продукты и поможешь с дровами.

Машина стояла на месте, покрытая ночной росой. Сергей бросил рюкзак в багажник, сел за руль, завел двигатель. В салоне запахло бензином и старой обивкой. Он включил фары, и свет выхватил из темноты знакомую дорогу, уходящую в лес. Прежде чем тронуться, он еще раз посмотрел назад, туда, где за деревьями угадывалась река. "Я еще приду", – сказал он вслух, и сам удивился своему голосу, хриплому от долгого молчания. – "Я обязательно приду".

Машина тронулась, зашуршала шинами по гравию, и через минуту лес сомкнулся за ней, скрыв и реку, и лунную дорожку, и тот покой, который Сергей нашел там, на берегу. Впереди была ночная дорога, пустая трасса и город, спящий в предвкушении нового дня. А в душе у Сергея что-то изменилось, сдвинулось, освободилось от многолетнего груза, и он вез это новое чувство домой, как самый ценный улов, который не надо чистить и жарить, который просто есть, и этого достаточно.

Он въехал в город уже за полночь. Окраинные улицы спали крепко, только редкие фонари разгоняли темноту желтыми кругами света, да где-то вдалеке лаяла собака, захлебываясь собственным голосом. Сергей вел машину медленно, не спеша, хотя обычно в такое время хотелось быстрее добраться до дома, упасть в кровать и забыться. Сегодня он специально тянул время, сворачивал не там, где обычно, делал крюк через старый парк, мимо школы, в которой учился, мимо дома, где прошло его детство и которого давно уже не было – снесли под новостройку, а он все равно каждый раз смотрел в ту сторону, будто надеялся увидеть знакомый силуэт с резными наличниками и покосившимся крыльцом.

Город ночью был другим, незнакомым и чужим. Без суеты, без вечных пробок, без толп людей, спешащих по делам, он казался вымершим, декорацией к фильму, которую забыли убрать после съемок. Сергей поймал себя на мысли, что этот ночной город нравится ему больше, чем дневной. В нем было что-то честное, неприкрытое – обшарпанные стены, которые днем скрывали вывески и реклама, покосившиеся заборы, мусорные баки, переполненные до такой степени, что крышки не закрывались. Все это было правдой, и от этой правды почему-то становилось легче.

Он припарковался во дворе своего дома, заглушил мотор и долго сидел в машине, глядя на темные окна квартиры на четвертом этаже. Жена спала, конечно, уже давно. Она всегда ложилась рано, вставала рано, и этот их режим давно уже развел их по разным половинкам ночи. Раньше это раздражало, казалось знаком отчуждения, а сейчас он подумал – может, оно и к лучшему. Не надо объяснять, где был, почему так долго, почему не позвонил. Не надо врать или, что еще хуже, говорить правду, которую она все равно не поймет. Как объяснить, что ты сидел на берегу, смотрел на луну и думал о смерти, о сыне, об отце, о том, что жизнь прошла, и одновременно о том, что она только начинается? Как объяснить это женщине, которая двадцать пять лет встает в шесть утра, чтобы приготовить завтрак, и ложится в десять, потому что завтра снова вставать в шесть?

Он вышел из машины, достал из багажника рюкзак с пустым термосом и не съеденным бутербродом, и пошел к подъезду. Лифт не работал – опять, уже который месяц, – и он побрел пешком по знакомой лестнице, считая ступеньки, как делал это тысячи раз. Площадка второго этажа пахла кошками и капустой из какой-то квартиры, третьего – сыростью и старыми половиками, четвертого – его собственным домом, тем запахом, который не спутаешь ни с чем: смесь борща, свежего белья и еще чего-то неуловимого, что называется просто "дом".

Он открыл дверь тихо, стараясь не шуметь, разулся в прихожей и прошел на кухню. Включил маленький светильник над плитой, чтобы не зажигать люстру, поставил чайник. Руки сами делали привычные движения, а мысли были далеко, все там же, на реке, под луной. Он сел на табуретку, обвел взглядом кухню – чисто вымытую посуду на сушилке, занавески в цветочек, которые жена меняла каждую весну, календарь на стене с видами природы, где уже давно висел сентябрь, хотя на дворе был только август. Все знакомое до мелочей, до трещинки на кафеле у раковины, до царапины на столешнице, оставленной когда-то ножом, когда они с Пашкой чистили картошку и сын баловался, пытаясь вырезать из нее какую-то фигурку.

Чайник закипел и выключился сам, щелкнув автоматическим выключателем. Сергей налил себе кружку, достал с полки банку с мятой, которую жена сушила летом, бросил пару веточек в кипяток и сел смотреть в окно. Из кухни был виден соседний дом, такой же панельный, как их, с такими же квадратами окон, за которыми спали такие же люди. Только в одном окне горел свет, на пятом этаже, кто-то не спал так же, как он. Сергей вдруг задумался – кто там? Может, такой же мужик, вернувшийся с рыбалки, или молодой парень, который не может уснуть из-за несчастной любви, или старуха, у которой болят кости и она пьет таблетки, запивая теплым молоком. А может, женщина, которая ждет кого-то, кто не придет, и все смотрит на дорогу, хотя давно пора лечь и забыться. Мысль о том, что у каждого окна своя жизнь, своя боль, своя радость, вдруг кольнула его чем-то острым и теплым одновременно. Они все тут, в этих клетушках, варятся в собственном соку, думают, что их проблемы самые важные, их жизнь самая трудная, их радости самые большие. А если подняться высоко-высоко, на уровень спутника, то все эти окна – просто светящиеся точки, и не разобрать, где горе, а где счастье.

Он отхлебнул чай, обжегся, поставил кружку. Из комнаты донесся шорох, скрипнула кровать, и через минуту в дверях кухни появилась жена – заспанная, в старом халате, который она носила уже лет десять, с взлохмаченными волосами и удивленными глазами.

– Ты чего не спишь? – спросила она сиплым со сна голосом. – Я думала, ты утром придешь.

– Да вот, сижу, чай пью, – ответил Сергей, чувствуя почему-то вину, будто его застали за чем-то постыдным.

– Рыбу-то поймал? – спросила она, подходя к плите и тоже наливая себе чай, привычным движением, как делала это тысячи раз.

– Поймал, – сказал Сергей и вдруг улыбнулся. – Двух. Одного отпустил утром, одного вечером.

Жена посмотрела на него странно, с прищуром, будто проверяя, не шутит ли он, не сбрендил ли там, на реке, от одиночества.

– Отпустил? – переспросила она. – Зачем?

Сергей пожал плечами и посмотрел в окно, на тот далекий горящий огонек.

– Не знаю. Захотелось. Просто так.

Она села напротив, обхватила кружку ладонями, глядя на него поверх края. В полумраке кухни ее лицо казалось моложе, мягче, и Сергей вдруг увидел ту девушку, с которой когда-то сидел на этой самой реке, только ниже по течению, на песчаном берегу. Ту, которая смеялась, отмахиваясь от комаров, и говорила, что ни за что не выйдет замуж за рыбака. Она тогда была тоненькая, с длинной косой, с веснушками на носу, которые стеснялась и которые ему так нравились. Сейчас веснушек почти не осталось, волосы короткие и седые у висков, руки в мелких трещинках от воды и мыла. Но глаза были те же. Те же самые глаза, которые смотрели на него тогда, тридцать лет назад, и в которых плескалась та же река, то же солнце, та же надежда на что-то большое и светлое.

– Ты чего так смотришь? – спросила она, отводя взгляд. – Налил бы мне еще.