Сергей Патрушев – Река жизни (страница 2)

Вон мужик в фильмах всегда в какой-то момент бросает все, уезжает на край света, встречает там женщину своей мечты, или спасает мир, или находит клад. А Сергей за всю жизнь ни разу ничего не бросил. Дом достроил, хотя мог бы продать и уехать, как когда-то мечталось. Работу не менял, привык. Жену не бросал, хотя всякое бывало, и мысли приходили, и возможности, наверное. И сейчас вот сидит с удочкой, пьет остывший кофе, и ему, в общем-то, ничего другого и не надо. Может, это и есть счастье? Не в том, чтобы мир спасать, а в том, чтобы просто сидеть на берегу реки, которая течет мимо твоей жизни, и знать, что дома тебя ждут, что дети, хоть и редко, но звонят, что внуки приедут на выходные и снова разнесут квартиру в щепки своей неугомонной энергией.

Поплавок снова дернулся, на этот раз резко, уверенно, и Сергей подсек почти рефлекторно. Леска натянулась, удилище согнулось в дугу, и он почувствовал тяжесть, совсем другую, чем утром. Рыба пошла в глубину, пытаясь уйти в коряги, но Сергей знал здесь каждый камень на дне, он мягко, но настойчиво вываживал добычу, чувствуя, как в руках пульсирует упругая, сильная жизнь. Через несколько минут на песке у его ног бил хвостом приличный язь, темно-золотой, с красными плавниками, красавец. Сергей смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое, почти детское. Поймал. Всё-таки поймал. Он осторожно взял рыбу, подержал в руках, взвесил – граммов восемьсот, не меньше. Можно было бы и в ведро, и домой принести, и пожарить, и жену порадовать, и самому съесть с удовольствием. Но он вдруг вспомнил утреннего подлещика, свой жест, и, недолго думая, наклонился к воде, разжал пальцы.

Язь на секунду замер в его ладонях у самой поверхности, словно не веря в свое освобождение, потом резко дернулся и ушел в глубину, только темный силуэт мелькнул и растаял в зеленоватой воде. Сергей выпрямился, вытер мокрые руки о штаны и усмехнулся. Вот так и живем: ловим, отпускаем, ловим снова. И непонятно, что важнее – сам процесс или этот момент, когда держишь в руках то, что поймал, и понимаешь, что можешь отпустить. Можешь, потому что не голоден, потому что не нужна тебе эта рыба позарез, потому что есть выбор.

Солнце припекало уже совсем по-летнему, хотя календарно осень стояла на пороге. Сергей снял куртку, бросил на траву, остался в старой клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Захотелось вдруг скинуть ботинки, зайти в воду, постоять босиком на скользких камнях, как в детстве. Но он постеснялся самого себя, подумал, что глупо в его возрасте босиком по холодной воде шлепать, радикулит схватишь. А потом подумал, что глупо как раз думать о радикулите, когда тебе сорок семь и ты сидишь на берегу реки, и солнце светит, и рыба клюет, и весь мир перед тобой. И встал, и стащил ботинки, и закатал штаны до колен, и вошел в воду, охнув от ледяных иголок, впившихся в ступни.

Постоял, привыкая. Вода обтекала щиколотки, прохладная, чистая, живая. На дне перекатывались мелкие камушки, песок щекотал пятки. Сергей смотрел на свои ноги, белые, не загоревшие за лето, и вдруг почувствовал себя мальчишкой, каким был когда-то давно, когда весь мир умещался в этой реке, в этом лесу, в этом бесконечном лете, которое тогда казалось вечным. И он запрокинул голову к небу, и зажмурился от солнца, и улыбнулся сам себе, своей глупости, своей свободе.

А когда вернулся на берег, сел в кресло и снова закинул удочку, то поймал себя на мысли, что совсем не хочет домой. Что готов сидеть здесь до вечера, до ночи, до утра. И пусть никто не клюет, пусть поплавок стоит как вкопанный, все равно хорошо. Потому что здесь, на этом берегу, он принадлежит только себе. И времени у него еще вагон. И жизнь, кажется, только начинается. Ну или хотя бы не заканчивается. А это уже немало.

Глава вторая

Вечер опускался на реку медленно, как занавес в старом театре, который Сергей видел всего раз в жизни, еще школьником, когда классом возили в областной центр на спектакль. Тогда ему показалось это невероятно красивым – тяжелый бархат, золотые кисти, торжественность момента. Сейчас он смотрел, как солнце садится за сосны, и думал, что природа умеет создавать декорации лучше любого художника. Вода потемнела, приобрела густой, почти чернильный оттенок, а небо над головой горело всеми оттенками оранжевого и розового, словно кто-то разлил акварель и не стал вытирать.

Сергей не заметил, как задремал. Просто сидел в кресле, глядел на воду, а потом вдруг открыл глаза и понял, что уже почти стемнело, поплавка не видно, а в ушах стоит странная, звенящая тишина, какая бывает только в сумерках у воды. Он поежился – вечерняя сырость пробралась под рубашку, заставила кожу покрыться мурашками. Надо бы собираться, пока совсем не стемнело, пока тропинка через лес видна. Но тело не слушалось, не хотело подниматься, отрываться от этого места, от этого покоя.

Он вдруг подумал о том, что никогда не боялся смерти. Вернее, не так – он никогда о ней всерьез не думал. В молодости казалось, что это где-то далеко, за горизонтом, в другой жизни, до которой еще дожить надо. В зрелые годы было некогда, все бегом, все дела, какие там размышления о вечном. А сейчас вот сидит в темноте, смотрит на реку, которая текла здесь тысячи лет и еще тысячи лет протечет после него, и понимает, что смерть – это просто часть пейзажа. Как это дерево, упавшее в воду, как вон тот камень на середине реки, который торчит из воды уже при его памяти. Все когда-нибудь кончается. Даже эта река когда-нибудь высохнет или повернет в другое русло. Геологи говорят, реки живут миллионы лет, но Сергею этого было не представить. Он мыслил человеческими мерками – дом, работа, дети, внуки. И в эту мерку смерть укладывалась с трудом, но уже не пугала. Просто была где-то рядом, как тот туман утром, который пришел и ушел, а вода осталась.

Он вспомнил отца. Тот умирал тяжело, долго, в больнице, с капельницами и уколами. Сергей тогда приезжал каждый день, сидел у кровати, держал за руку, говорил какие-то глупости, лишь бы не молчать. А отец смотрел в потолок и молчал. И только однажды, когда Сергей уже собрался уходить, прошептал: "Ты меня, Серега, не поминай лихом. Я все для вас старался. Может, не так вышло, как хотелось, но старался". Сергей тогда не нашелся что ответить, только кивнул и вышел в коридор, где долго стоял у окна и смотрел на больничный двор, на чахлые кусты сирени, на скамейки, где курили такие же, как он, взрослые дети умирающих родителей. А через три дня отца не стало. И сейчас, сидя на берегу, Сергей вдруг понял, что так и не сказал ему главного. Не сказал, что прощает ему все – и вечную занятость, и редкие выходные, и то, что не научил тогда, в детстве, тому самому главному, чему должен отец научить сына. Не сказал, что любит, несмотря ни на что. Просто любит, потому что он отец, потому что из него, из этого молчаливого, усталого мужика с мозолистыми руками, выросла его собственная жизнь.

Из темноты донесся плеск – крупная рыба выпрыгнула из воды и снова ушла в глубину, разогнав зеркальную гладь кругами, которые были видны даже в сумерках. Сергей проводил их взглядом и подумал о сыне. Пашка сейчас, наверное, ужинает со своей семьей, о чем-то разговаривает с женой, смеется над детскими выходками. И не знает, что отец сидит здесь, в темноте, и думает о нем. И никогда не узнает, если не сказать. А сказать страшно. Страшно показаться слабым, сентиментальным, смешным. Страшно, что сын отмахнется, скажет: "Да ладно, пап, чего ты". Или того хуже – промолчит в трубку, и эта тишина повиснет между ними, как та паутина, что сейчас плывет по воде, почти невидимая, но цепкая.

Сергей вздохнул, нащупал в кармане мобильник. Связь здесь ловила плохо, но иногда, если вытянуть руку в сторону реки, можно было поймать один-два деления. Он вытянул руку, посмотрел на экран – одна полоска горела тускло, но горела. Пальцы замерли над кнопками, не решаясь нажать. Что сказать? "Сын, я тут сижу на реке и думаю о тебе"? Глупо. "Ты как вообще, нормально?" – это можно было и в воскресенье спросить. А хотелось сказать что-то другое, важное, то, что словами не выразить, только чувством. Хотелось, чтобы Пашка просто знал, что у него есть отец, который его любит. Который, может, и не умеет это показать, не умеет говорить красиво, но который готов отдать все, что у него есть, лишь бы у сына все было хорошо. Лишь бы он не повторил его ошибок. Лишь бы не сидел через двадцать лет на таком же берегу и не жалел о том, что не сказал вовремя.

Он убрал телефон в карман. Не сейчас. Не по телефону. Приедет – скажет. Или не скажет, а просто обнимет, как в детстве, когда Пашка был маленький и засыпал у него на плече после того, как они вместе смотрели мультики. Тогда слова были не нужны. Тогда все было понятно без слов. Может, и сейчас поймет. Может, это умение понимать без слов и есть самая главная связь, которая не рвется, даже когда тысячи километров между вами и недели молчания.

Луна поднялась из-за леса неожиданно, огромная, почти круглая, и залила реку холодным серебряным светом. Стало видно каждый листок на воде, каждую травинку на берегу. Сергей смотрел на лунную дорожку, которая тянулась от того берега прямо к его ногам, и ему вдруг показалось, что по этой дорожке можно уйти куда-то далеко, в другую жизнь, где все будет по-другому. Где он не будет бояться говорить важные слова. Где не будет жалеть о несделанном. Где каждый день будет прожит так, как будто он последний, но без паники и суеты, а с тихой радостью и благодарностью.