Сергей Патрушев – Река жизни (страница 1)
Сергей Патрушев
Река жизни
Глава первая
Тяжелый поплавок из гусиного пера неподвижно застыл на зеркальной поверхности воды, будто приклеенный к свинцовой глади. Сергей сидел в рыбацком кресле, которое за долгие годы приняло форму его тела, и смотрел, как над противоположным берегом поднимается медленный, сонный туман. Утро только начиналось, и в этом раннем часе было что-то первозданное, словно мир только что создали и еще не включили звук. Тишина стояла такая, что можно было расслышать, как где-то далеко падает с дерева первый пожелтевший лист, касается других листьев, соскальзывает с ветки к ветке и наконец мягко шлепается в воду, пуская едва заметные круги.
Сорок семь лет. Цифра крутилась в голове сама собой, не требуя усилий для размышления. Полжизни уже точно прожито, а может, и больше. Он посмотрел на свои руки, лежащие на коленях – крупные, с выступающими венами, в мелких царапинах и застарелых мозолях, которые уже никогда не сойдут. Эти руки строили дом, таскали на себе мешки с цементом и доски, гладили по голове детей, держали женщину за талию, когда они танцевали под старый радиоприемник на кухне. А теперь вот держат удочку, и это, наверное, главное, что от них сейчас требуется.
Поплавок чуть дрогнул, но Сергей даже не шевельнулся. Пусть. Не за этим он сегодня пришел. Рыба была только предлогом, чтобы вырваться из города, из квартиры с ее бесконечными делами, из привычного маршрута "дом-работа-магазин-дом". Здесь, на берегу, время текло иначе. Оно не подгоняло, не звенело будильником по утрам, не заставляло спешить. Оно просто было, густое, тягучее, как этот медленно наползающий туман.
Он вспомнил, как тридцать лет назад точно так же сидел на этом берегу с отцом. Отец тогда сказал странную вещь: "Главное в жизни, Серега, не наловить рыбы, а не просидеть всю жизнь с удочкой в руках, думая, что ты что-то ловишь". Тогда эти слова показались глупыми и пафосными, отец любил такие заковыристые фразы. А сейчас Сергей вдруг понял, что именно это с ним и происходит. Он сидит на берегу своей жизни и смотрит на поплавок, ожидая, когда же дернет та самая большая рыба, ради которой все затевалось. А рыба, может, уже давно прошла косяками мимо, а он и не заметил, засмотрелся на облака.
Вода пахла тиной, прелой травой и свободой. Где-то за спиной, в городе, просыпались люди, заводили машины, начинали свой бесконечный бег. А здесь можно было просто сидеть и думать о том, что так и не случилось. О путешествии на Байкал, которое откладывалось каждый год "до лучших времен". О книге, которую он хотел написать, но так и не написал, потому что не о чем было, как ему казалось. А теперь вот сидит и понимает – было о чем. Целая жизнь была, а слова для нее так и не нашлись.
Солнце начало золотить верхушки сосен на том берегу, и туман стал редеть, открывая воду. Сергей перевел взгляд на поплавок – тот стоял мертво. И от этого даже стало спокойно. Никто не дергает, не требует действий. Можно просто сидеть и перебирать в памяти лица, которые давно уже стали черно-белыми фотографиями в старом альбоме. Мать с ее вечными пирожками. Школьная учительница, которая сказала, что из него выйдет толк, и ошиблась. Первая любовь, пахнущая сиренью и слезами. Где они все теперь? Живут свои жизни где-то параллельно, и никогда уже не пересечься, разве что случайно в очереди в магазине, да и то сделаешь вид, что не узнал, потому что страшно подойти и увидеть чужого человека с чужими морщинами.
Внезапно поплавок резко ушел под воду, леска натянулась струной, и Сергей машинально, не думая, подсек. Рука привычно сделала то, что делала тысячи раз. В воде мелькнуло серебро, и через минуту на траве бился приличный подлещик, хватал ртом воздух и смотрел круглым немигающим глазом куда-то в небо. Сергей осторожно снял рыбу с крючка и, подержав в ладонях, ощутив холодную скользкую чешую и трепет жизни, опустил обратно в воду. Подлещик на секунду замер у берега, не веря своему счастью, вильнул хвостом и исчез в глубине.
Сергей улыбнулся, поправил наживку и снова закинул удочку. В конце концов, может, смысл не в том, чтобы поймать, а в том, чтобы просто сидеть на берегу, смотреть на воду и понимать, что ты никуда не спешишь. Что у тебя еще есть время подумать, вспомнить, простить себя за все, что не сделал, и принять жизнь такой, какая она есть – с тишиной, с туманом, с одним пойманным и отпущенным подлещиком и с этим бесконечным, успокаивающим ожиданием, когда дрогнет поплавок.
Он даже не заметил, как прошло утро. Солнце поднялось уже довольно высоко, растопило туман, и вода заиграла миллионами бликов, от которых слегка слезились глаза. Сергей прищурился, достал из старого рюкзака помятый термос с кофе и бутерброд с сыром, который жена завернула в пергаментную бумагу еще затемно. "На реку собрался, хоть поешь нормально", – сказала она, сунув ему этот сверток, и он тогда только отмахнулся, а сейчас сидел и жевал, чувствуя благодарность к ней за эту мелочь, за привычную заботу, которой уже перестал замечать.
Кофе был теплый, чуть горьковатый, но именно такой, какой надо. Он пил его маленькими глотками и думал о том, как странно устроена память. Вон то дерево на противоположном берегу, старая корявая сосна, которая накренилась над водой так, что того и гляди рухнет, – он помнит ее еще тоненькой, они с отцом сажали эти сосны, когда приезжали сюда в первые годы. Тогда здесь вообще ничего не было, дикий берег, крапива в человеческий рост да комары тучами. А теперь лес вымахал, сосны стали высокими, стройными, и только эта одна, кривая, наверное, память о том, как все начиналось. Или просто почва плохая, подмыло корни.
Жена… Он редко думал о ней вот так, наедине, без раздражения, которое часто проскальзывало в последние годы в их разговорах. Просто устали друг от друга, наверное. Дети выросли, разъехались, и в доме образовалась та самая пустота, которую ничем не заполнить, если не уметь говорить заново. А они не умели. Привыкли жить параллельно, сходились только на кухне за ужином, обсуждали бытовые мелочи и расходились по своим углам. Она вязала перед телевизором, он читал старые журналы или просто смотрел в окно. А ведь когда-то они могли проговорить всю ночь напролет, сидя на этой самой реке, только чуть ниже по течению, где берег пологий и песчаный. Она тогда смеялась, отмахиваясь от комаров, и говорила, что ни за что не выйдет замуж за рыбака, потому что рыбаки пропадают на реке сутками. И вышла ведь. И не жаловалась никогда. Просто ждала с работы, с рыбалки, с любых его отлучек. Всегда ждала.
Сергей допил кофе, заткнул термос пробкой и отставил в сторону. Поплавок снова замер в неподвижности, отражаясь в воде маленьким красным пятнышком. Он подумал о сыне. Пашка сейчас в городе за три тысячи километров, строит какую-то свою жизнь, о которой отец знает только по коротким звонкам по воскресеньям. "Как дела, пап?" – "Нормально". – "Как мама?" – "Тоже нормально". – "Ну ладно, я перезвоню". И не перезванивает до следующего воскресенья. И обижаться глупо, сам таким был. Тоже звонил своему отцу раз в месяц, если не реже, и всегда казалось, что впереди еще вечность, чтобы наговориться, чтобы спросить о важном, чтобы просто побыть рядом. А потом отца не стало, и все вопросы, которые так и не задал, остались висеть в воздухе, как этот туман по утрам. И теперь Сергей ловил себя на мысли, что говорит с отцом мысленно, вот так же сидя на берегу. Спрашивает совета, жалуется на то, что спина болит к непогоде, и на то, что никак не поймет, как дальше жить, когда главное уже позади. Отец молчит, конечно. Только вода плещется тихонько да птица какая-то кричит в кустах.
А дочь… Дочь была ближе, хоть и жила в соседнем городе, приезжала раз в месяц, привозила внуков. Двойняшки, сорванцы, от которых в доме становилось шумно и тесно, но через час после их отъезда наступала такая тоскливая тишина, что хоть вой. Он любил их возиться с ними, читать книжки на ночь, строить из конструктора замки, которые тут же разрушались маленькими ручками. Но внутри всегда сидело смутное чувство, что он что-то недодал своим собственным детям. Что работа, вечная гонка за деньгами, за тем, чтобы "было не хуже, чем у людей", съела то время, когда можно было просто быть рядом. Он помнил, как Пашка в пять лет просил покататься на велосипеде, а он отмахивался: "Потом, сынок, устал". А "потом" так и не наступило. Пашка сам научился кататься, упал, разбил коленку, пришел домой в слезах, а Сергей даже не помнит, где был в тот момент. На работе, наверное. Всегда на работе.
Он посмотрел на воду, и вдруг его накрыло осознание, от которого перехватило дыхание. Ведь он всю жизнь готовился жить по-настоящему. Сначала школа – надо доучиться. Потом институт – надо получить диплом. Потом работа – надо встать на ноги. Потом дети – надо их поднять. Потом кредиты – надо отдать. И все время казалось, вот еще немного, еще чуть-чуть потерпеть, напрячься, и тогда уж точно начнется та самая, настоящая жизнь, когда можно будет выдохнуть, оглядеться, порадоваться. А сейчас он сидит на этом берегу, и ему сорок семь, и дети выросли, и кредиты почти отданы, и работа уже не та, что раньше, попроще, поспокойнее, и времени полно по вечерам, а той самой, настоящей жизни все нет. И непонятно, когда она должна была начаться. Или это она и была, просто он ее не замечал, потому что все ждал чего-то другого, более яркого, более правильного, более похожего на кино?