Сергей Патрушев – Призрак среди прохожих (страница 3)

Он спустился в метро. Турникеты стали первым серьезным препятствием. Карты «Подорожник» у него не было — кошелька вообще не оказалось в карманах, видимо, остался на тумбочке. Покупать билет в автомате бессмысленно: он не увидит интерфейса, а автомат не примет у фантома наличные.

Он попробовал пройти за кем-то. Толстая тетка с баулом приложила карту. Зеленый индикатор загорелся. Она тяжело двинулась вперед. Парень шагнул вслед за ней, максимально близко. Он рассчитывал попасть в ту же временную зону срабатывания датчика.

Металлический поручень-трипод ударил его по коленям с механической жестокостью. Система контроля доступа имела более жесткие алгоритмы, чем человеческий глаз. Она измеряла объем. Объем одного пассажира прошел, появление второго объема в ту же миллисекунду было расценено как нарушение периметра.

Было больно. Не столько физически — удара фантома хватило бы разве что на синяк, — сколько унизительно. Железка признала его материальность лучше, чем живые люди.

Он отошел в сторону, потирая ушибленное колено. Рядом дежурил полицейский патруль. Двое молодых ребят в форме скучающе оглядывали вестибюль. Парень подошел к ним.

— Господа полицейские, — сказал он. Они одновременно подняли головы. Их взгляды прошли сквозь него, сосредоточившись на рекламном плакате банка за его спиной. — У вас проблемы? — спросил старший, адресуясь к стене. — Я не могу пройти через турникет, — ответил парень. — Кажется, я сломался. Полицейские переглянулись. Между ними повисла та самая пауза когнитивного диссонанса, которую он научился распознавать. Они слышали членораздельную речь. Речь исходила из определенной точки пространства. Но визуально точка была пуста. Самый молодой из них, вероятно, стажер, нервно поправил ремень автомата. Его рука дрогнула. Он боялся сумасшедших. Призраки в протокол не вписывались, а вот психозы с вербальными галлюцинациями — вполне. — Гражданин, покажитесь, — неуверенно произнес стажер, водя стволом автомата из стороны в сторону, пытаясь поймать источник звука. — Я перед вами, — терпеливо объяснил парень. — Рост метр восемьдесят. Черный свитер. Мокрый. Вы смотрите сквозь меня. Попробуйте перевести взгляд на пол, увидите мои тени. Их две от ваших ламп. Стажер опустил глаза. На мокром полу действительно лежало два размытых силуэта — от потолочных светильников станции. Но ног, которые должны были отбрасывать эти тени, не было. Старший напарник потер переносицу. Опыт подсказывал ему, что проще согласиться. — Слышь, иди проспись, — буркнул он в пустоту. — До первого поезда полчаса. Хочешь сидеть — садись на лавку, только не отсвечивай. Понял? Они отвернулись, потеряв к аномалии всякий интерес. Профессиональное выгорание убило в них любопытство. Если проблема не орет, не машет ножом и не нарушает статью 20.21 КоАП (которую невозможно составить на невидимку), значит, проблемы нет.

Парень постоял еще минуту. Потом подошел к эскалатору. Стал на металлическую гребенку. Резиновая лента увлекла его вниз, в подсвеченное неоном чрево города. Эскалатор признал его вес. Поручень ехал синхронно. Механика верила в него.

Станция «Площадь Восстания» поглотила его шумом прибывающих поездов. Толпа вынесла его на платформу. Здесь, в тесноте подземки, его невидимость становилась преимуществом. Его толкали, прижимали к колоннам, дышали в лицо чесноком и перегаром, хватались за его рукава, ища опоры в давке. Он превратился в идеальный клин, втекающий в вагоны одним из первых. Никто не просил его уступить место. Никто не наступал на ноги с последующей руганью. Он занял свободный угол у дверей, прислонившись к вибрирующей стене, и закрыл глаза.

Поезд мчался сквозь темноту туннелей. Мерный гул колес действовал гипнотически. «Что произошло?» — думал он, качаясь в такт вагону. — «Когда это началось?» Он попытался восстановить хронологию утра. Проснулся. Потолок. Паспорт. Телефон. Мама. Цветочный магазин. Витрина. Канал. Авария. Столовая. Метро. Где точка разрыва? Был ли какой-то странный сон? Головная боль накануне? Вспышка света? Припадок? Память услужливо подбрасывала фрагменты вчерашнего дня. Офис. Открытое пространство (open space) с низким гулом голосов. Ряд мониторов. Запах озона от принтера. Он сидит перед таблицей Excel. Цифры плывут перед глазами. Начальник отдела — лысый мужчина с густыми седыми усами — подходит сзади, тяжело опирается руками на спинку его кресла. — Игорь, сводка готова? — спрашивает усатый. Его дыхание пахнет кофе и мятной жвачкой. — Почти, Константин Петрович, — отвечает он. Голос звучит нормально. Он чувствует раздражение от того, что начальник вторгся в личное пространство. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть на шефа снизу вверх… И всё. Дальше — белое пятно. Провал. Монтажная склейка. Следующий кадр — потолок и отсутствие имени.

Значит, это случилось вчера. На работе. После разговора с начальником. Связано ли это с работой? Он перебирал в уме свои обязанности. Какие-то бесконечные отчеты, сверки баз данных, оптимизация логистических цепочек. Ничего выдающегося. Серая мышь в корпоративном механизме. Таких тысячи. Незаменимых нет. Может быть, в этом причина? Замысловатая месть вселенной среднестатистическому человеку? Радикальное избавление от экзистенциального кризиса среднего класса? «Ты хотел перестать быть винтиком? Получи. Теперь тебя нет совсем».

Поезд вылетел на станцию. Яркий свет ударил по глазам. Двери разъехались. Волна пассажиров схлынула, новая волна хлынула внутрь. Его впечатали глубже в угол. Напротив села молодая женщина с ребенком — мальчиком лет пяти. Ребенок болтал ногами в резиновых сапожках, размазывая уличную грязь по белой вагонной скамье.

Дети видят иначе. Это аксиома. Их фильтры восприятия еще не настроены обществом. Они видят чудовищ в шкафах, разговаривают с ветром и замечают то, на что взрослые давно перестали тратить вычислительные мощности мозга.

Мальчик перестал болтать ногами. Уставился прямо на него. Не сквозь него, а именно на него. Его светлые, широко распахнутые глаза округлились. Рот приоткрылся, обнажив щербинку вместо недавно выпавшего зуба. — Мам, — тихо позвал мальчик, не отрывая взгляда. — Мам, смотри. Дядя весь дырявый. Женщина, уткнувшаяся в смартфон, раздраженно дернула плечом. — Не мешай, Леша. Сидим спокойно. — Нет, мам, правда! — мальчик повысил голос, в нем зазвенели слезы. — У него голова светится! И руки синие! Он как нарисованный плохим ластиком!

Парень замер. По спине пробежал липкий холодок, не имеющий отношения к температуре в вагоне. Он медленно, очень осторожно поднял руку и поднес ее к лицу. Взрослые по-прежнему смотрели сквозь него. Но мальчик видел.

Парень растопырил пальцы. Мальчик испуганно ойкнул и спрятался за спину матери, вцепившись в ее куртку. — Он шевелится! — прошептал ребенок. — Он живой! Мам, мне страшно! Женщина наконец оторвалась от экрана. Окинула взглядом пространство перед сыном. Увидела пустоту. Посмотрела на ребенка внимательнее. Лоб мальчика был покрыт испариной, губы побледнели. Классическая паническая атака или начало температуры. — Тише, тише, маленький, — она прижала сына к себе, гладя по волосам. — Никого нет. Показалось. Закрой глазки, давай посчитаем до десяти. Она начала монотонно считать, убаюкивая не столько ребенка, сколько собственную тревогу. «Один, два, три…» Мальчик зажмурился, уткнувшись носом в материнскую ключицу, но периодически судорожно приоткрывал один глаз, проверяя, не исчез ли «дырявый дядя».

Парень сидел неподвижно до самой конечной. Когда поезд затормозил, и автоматический голос объявил: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…», он выскользнул из вагона одним из последних.

На платформе было пустынно. Конечная. Спальный район на окраине. Низкие потолки, желтый линолеум, запах хлорки. Он поднялся на улицу. Дождь кончился, оставив после себя огромные лужи, в которых плавало электрическое зарево фонарей.

Встреча с мальчиком дала новую пищу для размышлений. Он не полностью иллюзорен. Есть состояния сознания, способные прорвать пелену. Детское восприятие. Возможно, безумие. Возможно, смерть. Те, кто сами находятся на границе миров.

А еще — зеркала. Вода показала ему отсутствие отражения. Но мальчик говорил про «светящуюся голову» и «синие руки». Субъективное искажение. Мальчик видел не пустоту, он видел нечто иное, неправильное.

Нужно найти настоящее зеркало. Старое, стеклянное, амальгамное. Не современное, наклеенное на полимер, а тяжелое серебро на обратной стороне стекла. Такие остались только в старых квартирах. Или в антикварных лавках.

Он пошел вдоль одинаковых многоэтажек. Свет горел в сотнях окон. Каждая квартира — свой микрокосм, своя маленькая драма или комедия. Там люди любили, ненавидели, ели ужин, ругались из-за невымытой посуды. Они делали всё это друг для друга, создавая друг друга самим фактом совместного проживания.

Он был абсолютно одинок. Впервые в жизни он столкнулся с одиночеством тотальным, физическим, фундаментальным. Можно быть одному в комнате, но знать, что за стеной спит сосед. Можно быть одному в городе, но чувствовать затылком взгляды прохожих. Он был один во Вселенной, населенной слепцами.

Впереди, во дворах, мелькнула старая детская площадка. Среди ярких пластиковых горок советских времен стоял ржавый остов огромного павильона автобусной остановки. Стенки его когда-то были застеклены. Сейчас большая часть стекол была разбита или заменена мутным поликарбонатом, но справа, чудом уцелевший, торчал большой прямоугольный лист толстого старого стекла.