Сергей Патрушев – Призрак среди прохожих (страница 2)

Если тебя не видит социум, значит ли это, что тебя нет? Философский вопрос первокурсника внезапно обрел плоть и кровь. Существует ли дерево, если на него никто не смотрит? Существует ли человек, если его отражение исчезло из глаз окружающих?

Вода внизу ответила легкой рябью. Он перегнулся через парапет чуть сильнее.

Там, в черной воде, отражалось небо. Отражались низкие свинцовые облака. Отражался мост с чугунными решетками. Вода честно зеркалировала физику. Но его собственной фигуры в отражении не было. Только серый бетон набережной за местом, где он стоял.

Он резко выпрямился. Сердце наконец-то дало первый настоящий сбой — тяжелый удар куда-то в горло. Он посмотрел на свои руки. Плотные, мужские руки в рукавах свитера. Он пошевелил пальцами. Пальцы послушно согнулись. Он ущипнул себя за запястье. Боль была отчетливой, острой, настоящей. Кожа покраснела. Кровь исправно текла по венам. Температура тела поддерживалась на стандартных тридцати шести и шести. Он был живее многих мертвецов.

Но физика света отказывалась иметь с ним дело. Фотоны проходили сквозь него, не встречая сопротивления атомов его тела. Зеркала слепли. Радары молчали.

Откуда-то слева раздался резкий визг тормозов. Скрежет металла. Истошный женский крик.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Он дернулся на звук. На перекрестке, метрах в пятидесяти от него, белый фургон курьерской службы протаранил бок маленького красного автомобиля. Подушки безопасности выстрелили белыми облаками. Из разбитого окна красной машины повалил пар. Водительская дверь красного авто открылась, и оттуда вывалился мужчина, держась за голову.

Толпа начала собираться мгновенно. Человек десять бросились к месту аварии. Смартфоны взлетели вверх, снимая происходящее. Кто-то кричал в телефон, вызывая скорую.

Парень побежал туда. Мокрый асфальт скользил под кроссовками. Ему нужно было проверить крайнюю степень. Если он может проходить сквозь людей, сможет ли он взаимодействовать с неживой материей? Может ли он помочь?

Мужчина из красной машины сидел на асфальте, мотая головой. Кровь заливала ему висок. Он находился прямо на пути летящего по инерции белого фургона — водитель фургона, оглушенный ударом, отпустил педаль тормоза, и многотонная машина медленно, неотвратимо катилась вперед, скрипя покореженным бампером. Никто из зевак этого не замечал, все смотрели на пострадавшего легковушки.

— Эй! — крикнул парень. — Ползи! Он едет! Он подбежал к мужчине и схватил его за куртку, пытаясь оттащить на тротуар. Его пальцы сжались на плотной ткани. Он вложил всю массу своего тела в рывок.

Рука прошла сквозь мужчину и его куртку, не встретив никакого сопротивления. Абсолютно никакого. Он не почувствовал ни тепла кожи, ни структуры костей, ни натяжения ткани. Словно пытался схватить дым.

Ошеломление длилось долю секунды. Белый фургон продолжал движение. Заднее колесо прокатилось в десяти сантиметрах от ноги мужчины, начавшего приходить в себя. Тот поднял мутные глаза, увидел надвигающуюся махину и издал булькающий звук, пытаясь отползти самостоятельно.

Парень развернулся к фургону. Безрассудство отчаяния. Если материя проходит сквозь материю, он может встать на пути. Он расставил ноги шире, вскинул руки, закрывая собой раненого.

Бампер фургона ударил его в грудь.

Удара не было. Было ощущение внезапного уплотнения воздуха. Машина не замедлилась ни на йоту. Огромная масса металла, пластика и груза внутри просто проигнорировала его существование. Он не сдвинулся ни на миллиметр. Фургон проехал сквозь него, как рентгеновский луч. Он почувствовал легкое давление, вибрацию работающего дизеля, запах горячего антифриза — ощущения уровня атмосферных явлений, а не столкновения тел. Колеса прокатились под его ногами. Он остался стоять, невредимый, посреди дороги, пока белая корма удалялась, скрываясь за углом следующего дома.

Мужчину спасли другие — двое крепких парней в рабочих комбинезонах, материализовавшиеся из толпы, буквально вышвырнули его с траектории колеса. Завыла сирена скорой помощи.

Парень стоял посреди суматохи, которую он мог видеть, слышать и обонять, но в которой не имел права участвовать. Спасатель-призрак. Наблюдатель, выброшенный за скобки уравнения реальности.

Он медленно попятился назад, выходя из эпицентра внимания. Люди обходили его, занятые своими делами — помощью пострадавшему, съемкой видео, руганью с водителем фургона. Их взгляды перепрыгивали через него. Девушка с телефоном, делая шаг назад для лучшего ракурса, наступила ему на ногу тяжелым ботинком. Она не извинилась. Она вообще не поняла, обо что споткнулась, лишь раздраженно шикнула, удерживая равновесие. Вес ее тела на мгновение перенесся на его стопу — он почувствовал деформацию своей обуви, давление на кости пальцев, — но для нее он оставался пустым местом.

Он ушел с места аварии незамеченным. Растворился в переулках Лиговского проспекта.

Город давил своей обыденностью. Вывески магазинов предлагали скидки людям, которых здесь не было. Громкоговорители объявляли прибытие поездов пассажирам-невидимкам. Матери вели за руку детей, которые смеялись в пустоту. Весь этот гигантский механизм человеческой цивилизации работал, опираясь на миллионы актов взаимного признания. Ты видишь меня, я вижу тебя, следовательно, мы существуем в одном пространственно-временном континууме. Он выпал из этой цепи. Он стал логической ошибкой, которую система предпочла просто не рендерить, чтобы сэкономить ресурсы процессора.

К полудню голод дал о себе знать тупой тянущей болью под ложечкой. Организм требовал топлива. Еда существовала независимо от наблюдателя. Бургеры жарились, кофе варился. Но как получить эту еду?

Он зашел в дешевую сетевую столовую самообслуживания. Зал был полупустым. Он взял пластиковый поднос. Встал в очередь на раздачу. Перед ним стояла полная женщина с фиолетовыми волосами, выбирающая салат. Очередь двигалась. Женщина сделала шаг вперед. Парень остался на месте.

Раздатчица — усталая девушка с тугим пучком на затылке — посмотрела поверх женщины с фиолетовыми волосами. Ее взгляд зафиксировал пустое пространство. — Следующий! — громко сказала раздатчица. Женщина впереди удивленно оглянулась. За ней никого не было. Она нахмурилась, пожала плечами и пошла дальше с подносом. — Следующий! — повторила раздатчица, барабаня пальцами по краю стойки.

Парень понял правила игры. Чтобы получить еду, ему нужно стать функцией. Нужно имитировать присутствие.

Он кашлянул. Громко, намеренно. Звук отразился от кафельных стен. Голова девушки в пучке дернулась на звук. Она продолжала смотреть в пустоту, но теперь ее замешательство стало очевидным. Она видела, что очередь стоит. Она слышала кашель. Но акустическая зона была заполнена, а визуальная — нет.

— Вы будете брать? — спросила она, обращаясь к точке пространства на уровне его груди. Он кивнул. Голова — самая надежная часть тела. Самый древний знак согласия. Девушка неуверенно улыбнулась пустоте. — Что вам? Он указал пальцем на ценник «Солянка сборная мясная». Указательный палец существовал. Жест был считан. Она наложила ему дымящейся похлебки в глубокую фаянсовую тарелку, поставила на поднос. Он показал на хлеб. Два кусочка черного дарницкого легли рядом. Компот. Кассирша на выходе смотрела сквозь него с легким профессиональным раздражением, ожидая оплаты. Он положил на блюдце купюру в сто рублей. Купюра исчезла из его пальцев. Взгляд кассирши метнулся вниз, на столик, потом обратно в пустоту. Она не понимала, откуда взялись деньги, но баланс сходился. Она молча дала сдачу, положив монеты на край его подноса. Монеты звякнули о поднос, выдавая его положение в пространстве точнее любого маяка.

Он сел за дальний столик. Суп оказался пересоленным и жирным, хлеб — кислым. Но никогда в жизни еда не казалась ему такой реальной. Процесс глотания, тепло, спускающееся по пищеводу, тяжесть в желудке — это были неопровержимые доказательства бытия. Я ем, следовательно, я существую. Декарт бы оценил горькую иронию ситуации: существовать биологически, будучи аннулированным метафизически.

Пока он ел, он наблюдал. Теперь, зная свою природу, он искал закономерности. Почему система дает сбои? Люди не видели его целиком. Но они реагировали на производимый им шум. Они чувствовали сквозняк, если он открывал окно. Они спотыкались о его вытянутые ноги, если он забывался и выставлял их в проход. То есть законы сохранения энергии и массы продолжали действовать. Он обладал весом, объемом и температурой. Проблема крылась исключительно в оптике и восприятии. Он был одет в идеальный камуфляж природы — полную социальную прозрачность.

Доев, он оставил грязную посуду на столе. Уборщица, проходя мимо, взяла его поднос вместе с другими, неодобрительно цокнув языком на оставленные объедки. Она точно так же не увидела наглеца, нарушившего правила этикета.

День клонился к вечеру. Морось сменилась настоящим дождем. Капли падали на его одежду, волосы, стекали за шиворот. Вода признавала его. Ткань свитера тяжелела, впитывая влагу. Он промок насквозь.

Ему нужно было убежище. Место, где можно высохнуть и подумать. Идти домой, к пустой квартире и зеленому паспорту, не хотелось. Дом — это территория закрепленной идентичности. Там каждая вещь будет напоминать о том, кем он перестал быть.